«Будь моей грешницей»

Спустя почти шесть лет его прежние проявления случаются редко, но сейчас я вижу именно их. Меня охватывает беспокойство: чтобы выбить Сэмми из колеи, нужно немало. Это не может быть просто какой-то солдат на другом конце провода, отдающий приказы. Нет, это должен быть кто-то высокопоставленный.

Может, сообщают о ещё одном визите — проверить свою пленницу, хорошо охраняемую Священную Дочь. Из моих губ вырывается фырканье: если бы они только знали, чем я занимаюсь в неволе и как надёжно Сэмми меня «охраняет». В моей постели и между моих ног, обучая всему тому, чего Священной Дочери знать не полагается.

— Понял. — Следует долгая пауза, пока он продолжает слушать собеседника, и я вижу, как туго сжимается его челюсть. Напряжение в его теле передаётся и мне.

— Когда? Блядь! Прошу прощения. На сколько? — спрашивает он, поднимая брови, и его тёмно-синие глаза пристально смотрят на меня. — Вы считаете это разумным, сэр? Её рассудок не так стабилен, как вам бы хотелось. Она по-прежнему склонна к приступам глубокой истерии и насилию. Это может окончательно её сломать.

Нестабильна, как же. Это та чушь, которую Сэмми уже годы втирает Братству, чтобы защитить меня. Уверена: именно психопатический, буйный и депрессивный образ, который он им рисует, — причина, почему меня не забрали в восемнадцать, в отличие от большинства Священных Дочерей в день их рождения.

Подарок, обёрнутый в цепи, для мужчин Ордена. Переданный мужу с добрыми пожеланиями и радостью — чтобы тот использовал её, оплодотворял и истязал сам и вместе с теми, с кем решит поделиться. Каждая девушка в свой восемнадцатый день рождения лишается девственности, лишается жизни, скорее всего, подвергается групповому изнасилованию, которого не желает, и с неё срывают все повязки, открывая, в каком мире она на самом деле живёт. И всё это под аккомпанемент слов Божьих, которые ей пихают в глотку.

Если бы общество действительно знало, что ждёт Священную Жену… Возможно, тогда другие сословия не отдавали бы так охотно своих сыновей и дочерей, чтобы поддерживать этот новый мировой порядок. Нет — миллионы присоединились бы к восстанию и мятежникам, чтобы сражаться против Братства, узнай они, насколько на самом деле нечестив Орден.

— Понял, сэр. Нет, она уже давно не пыталась причинить себе вред, но это может снова её к тому подтолкнуть. Да, она по-прежнему агрессивна со мной и с персоналом. Да, я понимаю свой долг. — Сэмми со злостью швыряет трубку, даже не попрощавшись. Персонал? Та старушка, которая приходит раз в неделю убирать? Как будто я когда-нибудь подняла бы на неё руку.

Он смотрит на меня со страхом и ужасом, отчего у меня перехватывает дыхание, а ладони становятся влажными. Я сажусь, глядя на него, сбитая с толку. Его губы размыкаются, но слова не выходят. Будто огромный валун рухнул мне в желудок. Ужас начинает растекаться по конечностям, делая их тяжёлыми и непослушными.

По одному только его мрачному лицу и молчанию я чувствую: то, что он сейчас скажет, разрушит мой мир. Они наконец пришли за мной? Увезут отсюда? От Сэмми — и отдадут какому-нибудь психопату, чтобы тот использовал меня как грязную тряпку?

— Просто… блядь… скажи… мне. — Слова с трудом проталкиваются сквозь стиснутые зубы, пока я готовлюсь к самому худшему. Попасть в руки Отца-основателя или одного из его отпрысков — всё равно что идти на казнь. Я не пойду тихо. Буду драться изо всех сил и молиться, чтобы кто-то из охранников пристрелил меня раньше, чем они до меня доберутся.

— Ночная звезда… я… э-э… — Он прочищает горло и крепко сжимает обе мои руки. Я пытаюсь вырваться, но он только сильнее сжимает пальцы. Сердце колотится так громко, что я слышу и чувствую, как оно отдаётся внутри. Нет… что бы это ни было, я чувствую: оно меня сломает. Я не хочу слышать слова, которые он произнесёт. Не хочу, чтобы мой мир изменился — чтобы рухнул мой безопасный кокон с Сэмми.

Ты никогда не была в безопасности, идиотка. Ты слишком долго играла в притворство и забыла, к какому миру привязана. Слова скользят по сознанию, полные злобы и презрения.

— Ночная звезда, произошла смерть. — Он снова прочищает горло. Я вижу, как его губы сжимаются в тонкую зловещую линию. Губы, которые я люблю. Губы, дарящие мне бесконечное удовольствие, — а теперь они причинят мне боль своими словами.

— Тебя вызывают на похороны как Священную Дочь. Я должен отвезти тебя обратно в столицу. — Его золотистая кожа резко побледнела, а мелкие морщинки в уголках глаз стали глубже и заметнее. Словно за несколько коротких минут он постарел на годы.

Слова вырываются у него с трудом, лицо полно сожаления. О чём он жалеет? О том, что вынужден везти меня в столицу? Снова придётся стоять перед Орденом и изображать кроткую, послушную Священную Дочь. Не буду. Он сам рисовал меня психопаткой — вот ею я и буду перед ними.

Только перед ними? — спрашивает разум. Кого ты пытаешься обмануть, девочка?

Погоди… он сказал — смерть?

— Чья смерть? — слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Разум вопит, что мы не хотим знать ответ. В голове бьют тревожные колокола, всё тело напрягается, будто готовясь к удару. То, что сейчас прозвучит, вырвет остатки моего сердца — я чувствую это.

Страх ползёт по спине. В этом мире у меня осталось всего двое живых родственников. Они могли бы потребовать моего присутствия на похоронах другого Отца-основателя, но раньше этого не делали — предпочитали держать меня в неволе, спрятанной в тени из-за моего якобы безумства и невменяемости. Того самого, которое я всякий раз разыгрываю, когда эти ублюдки приезжают меня осматривать.

— Прости, Ночная звезда. — Он притягивает меня в кольцо своих крепких рук, прижимая к груди. Запах мяты и шалфея не оказывает привычного успокаивающего действия. Я чувствую, как его сердце бешено колотится. Он боится. Нет — больше: он в ужасе.

— Габриэль погиб.

Слова не имеют смысла, когда срываются с его губ. Я не могу заставить разум их понять. Три слова. Три грёбаных слова, чтобы разрушить мой мир. Нет, это должна быть ложь. Я не могла услышать правильно.

— ТЫ ВРЁШЬ! — кричу я и пытаюсь вырваться из его крепкой хватки. Нет, он должен врать. Я бы знала, если бы Габриэль ушёл. Почувствовала бы глубоко внутри. Мы не близнецы, но всегда чувствовали друг друга особенно остро. Связь, в которой переплетаются две души. Я бы знала, если бы он был в беде. Я бы знала, если бы он больше не ступал по этой земле. Правда же?

Он звонил на прошлой неделе. Мы разговаривали — он был самим собой, обаятельным, как всегда. Я обожаю слышать его голос каждую неделю. Каждый раз жду этого звонка — это буквально самое яркое событие в моём заточении. Возможность поговорить с ним, узнать, как у него и у мамы дела. Он ни разу не жаловался на мои расспросы и ни разу не дал понять, что плохо себя чувствует или находится в опасности.

Как? Как это могло случиться? Нет! Всё это ложь. Выдумки Ордена, чтобы свести меня с ума. Я бы знала. Я бы, блядь, знала, если бы он ушёл!

— Дайна… блядь! — орёт Сэмми, когда я бью кулаком ему в спину и куда только могу дотянуться, пока он пытается удержать меня, не причинив боли. У меня таких сомнений нет. Я хочу причинить ему боль так же, как его слова уничтожают меня — по одному тяжёлому слогу. Ярость поднимается во мне от его мягких попыток противостоять моему насилию. Как это могло произойти? Как мой брат — огромная часть моего сердца — мог уйти? Умереть.

Наконец я вырываюсь из его рук и спотыкаюсь, вставая с дивана. Грудь тяжело вздымается, пытаясь поймать дыхание. Кажется, будто я пробежала миллион миль. Приходится присесть, опустив голову между колен. Воздуха не хватает, голова начинает стремительно кружиться.