«Будь моей грешницей»

Я качаю головой и снова выдавливаю из себя хохот.

— Зик очень серьёзно относится к своим спорам.

Зик вырывается из моей хватки и направляется к Майлзу — весь наглость, развязность и вибрирующая агрессия. Ему нужна драка, кто-то, кого можно заставить истекать кровью, и этот ублюдок вот-вот станет его целью. Мне нужно оттащить его от края: избить до полусмерти приспешника отца — не лучший способ увести от нас взгляды; скорее наоборот, привлечёт ещё больше внимания.

Один взгляд на Майлза говорит, что тот понял: он только что крупно проебался, и Зик в паре мгновений отправит его к нашему божественному Господу и Спасителю. Если язык тела ещё недостаточно ясно это транслировал, то пистолет, который Зик до сих пор сжимает мёртвой хваткой, говорит за себя.

— Пойдём, Зик, посмотрим, какой ты там устроил бардак. Ты мне должен новую машину, блядь. — Я задеваю Зика плечом на пути к двери, игнорируя всех остальных.

Выйдя наружу и ступив на подъездную дорожку, я чувствую запах горящей резины, копоти и разрушения. Быстро иду к своей пылающей малышке, переступая через осколки стекла и искорёженные куски металла. Часть меня хочет рыдать от этой потери. Тяжёлые шаги рядом подтверждают, что Зик тоже вышел из дома. Я провожу рукой по густым волосам, с силой дёргая пряди в полном отчаянии.

Мой взгляд снова скользит по линии деревьев перед нами, но движущихся теней больше нет. Наоборот — розовые и оранжевые оттенки ночного неба, просыпающегося навстречу ещё одному грёбаному дню в этом аду, где мы живём, уже разливаются по небосводу. Исчез. Он устроил всё это разрушение, попытался застрелить меня, отнять жизнь — и ушёл. БЛЯДЬ!

Зик отходит и быстро направляется к густым кустам. Я замечаю, как он поднимает пистолет, пальцы крепче сжимают рукоять, указательный уже на спуске. Я разворачиваюсь и иду за ним, чувствуя себя бесполезным без оружия в руках. Наклоняюсь, подбираю с земли короткую толстую ветку и несу её, словно биту, за спиной Зика.

Он останавливается на краю поляны, и я наконец вижу то, что заметил он. У основания дерева, где, как мне казалось, я видел «Призрака», обвязана красная лента, а к ней прикреплено письмо. Зик тянется вперёд и срывает его, а я слежу за густой листвой вокруг нас — там вполне может прятаться убийца.

Я слышу шуршание бумаги и смотрю, как он прячет пистолет в задний карман джинсов. Он вытаскивает лист, и я подхожу ближе, отчаянно желая увидеть, что там написано. То, что предстаёт перед глазами, прогоняет по спине холодок.

«За беззаконие своё дом Израилев был изгнан, потому что они изменили Мне, и Я сокрыл лице Моё от них, и предал их в руки врагов их, и все они пали от меча».

Иезекииль 39:23

Из груди Зика вырывается громкий, раскатистый смех, а пальцы сильнее сжимают бумагу. Предупреждение было безошибочным — снова начертано кровью. Этот ублюдок, похоже, определённо любит драматические эффекты.

— Он цитирует моего тёзку. Угрожает нам! У этого ублюдка явно есть желание умереть, и я горю желанием его исполнить.

Он протягивает мне смятый лист и шагает глубже в чащу, раскинув руки широко в стороны.

— Я тебя не боюсь, мудак! Ты не имеешь права судить нас. Хватит прятаться, выходи и встреться со мной как мужчина! — орёт он в гущу деревьев, но ответа нет. Даже птица не подаёт голоса на его вызов.

Каждая линия, каждая мышца в теле Зика напряжены от ярости. Он по-настоящему надеется, что этот маньяк появится перед ним, чтобы он мог сразиться с ним один на один или пустить пулю ему в голову. Я знаю: «Призрак» не появится. Нет, до сих пор он был слишком осторожен. Каков бы ни был его конечный план — это не прямая схватка с нами.

— Нам нужно убрать этот бардак до того, как сюда заявятся наши дорогие папаши. И не обманывай себя, Зик: эта сука Майлз уже им позвонил. Нам прямо сейчас нужно придумать правдоподобную отговорку — и не просто «это был спор». Ты же знаешь, мой старик на такое не купится. Он начнёт нам втирать про «пожалеешь розги — испортишь ребёнка» и про то, как мы злоупотребляем привилегиями, которые даёт нам Братство.

Зик вырывает из моих напряжённых рук забытую ветку и с яростью колотит ею по основанию дерева перед собой, пока она не ломается пополам. Затем швыряет оба обломка в лес.

— Я убью этого ублюдка мучительно, когда найду его. И я его найду, Эйб.

Он широкими шагами уходит от меня обратно к фасаду дома. В каждом движении — чистая жестокость. Я засовываю записку в карман штанов, застёгиваю ширинку — только сейчас понимаю, что выбежал из дома с болтающимся на виду членом, словно какой-то оторванный извращенец, — и неспешно бреду обратно к месту, которое называю домом, а на самом деле оно моя тюрьма. Мне нужно придумать что-то убедительное, чтобы вытащить нас из этой передряги.

Глава 11

Грешница

Дайна

Я наблюдаю, как они оба уходят от моего укрытия в густой чаще, и во мне смешиваются удовлетворение и голод. Чего же я голодна? Разрушения? Крови этих двух ублюдков, которые предали меня и мою семью? Или чего-то ещё? Я не могу точно определить. Может быть, это неудовлетворённость от того, что они всё ещё живы, в то время как человек, которого я любила больше всех, доверял им — и теперь гниёт в земле.

Восемь месяцев назад…

Телефон резко звонит, разрывая тишину и покой, которыми наслаждаемся с Сэмми в доме, который я называю роскошной тюрьмой. Решёток, удерживающих меня здесь против воли, не видно, но поверьте — они есть.

Я лежу на диване и читаю реликвию старого мира — книгу, рассказывающую о других значимых религиях, существовавших до того, как мир сошёл с ума и сгорел дотла. Сама мысль о том, сколько разных выборов было когда-то, прежде чем власть захватил Орден Братства, одновременно печалит и злит меня — злит за то, что мы, народ, позволили этому случиться.

Сэмми сидит за краденым ноутбуком и помогает перебрасывать средства для восстания. Хотя, если честно, мне кажется, он скорее ворует деньги со счетов Отцов-основателей и перенаправляет их мятежникам. В любом случае, он творит богоугодное дело.

Сэмми тянется и отвечает на звонок, а я закатываю глаза — ещё одно омерзительное правило: женщине нельзя брать трубку. Грёбаные ублюдки. Тупое Братство и все их бессмысленные запреты. А если бы его не было рядом? Мне что, просто смотреть, как он звонит? Клянусь, когда они захватили власть, все мозги у них утекли из больших голов в маленькие. Сборище мразей.

— Да. — Он прочищает горло и бросает на меня суровый взгляд своим красивым, изрезанным шрамами лицом. Взгляд, который ясно говорит «веди себя прилично», пока он приподнимает густую бровь, заметив ухмылку на моём лице. Мне ужасно хочется провести языком по этому самому шраму, пока он разговаривает с ними, — просто чтобы его взбесить. А может, опуститься на колени и заглотить его член до самого горла, чтобы проверить, не собьётся ли у него речь. Одна только мысль о том, как он глухо застонет в горле, заставляет тело нагреваться, а бёдра сжиматься.

Челюсть Сэмми напрягается от того, что ему отвечают, и я вижу, как вся его манера мгновенно меняется. Он ставит ноутбук на журнальный столик перед собой, и мне кажется, рука у него слегка дрожит, когда он отдёргивает её. Исчезает расслабленный, лёгкий мужчина, каким он был всего несколько мгновений назад, — и на его месте появляется солдат. Холодный воин, жёсткий, непоколебимый. Я почти вижу, как у него встаёт дыбом каждая мышца. Это тот самый Сэмми, которого я впервые встретила, когда попала сюда. Человек, о котором я думала, что он никогда не улыбнётся и что я никогда не смогу ему довериться.