«Будь моей грешницей»

Звук саркастического смеха наполняет разум насмешкой. Конечно, сука. Уверена, всё само как-нибудь уладится.

Я глубоко впиваюсь пальцами и ногтями в его щёки, вдавливая мягкую плоть в зубы, пока ещё больше крови не стекает с губ красной струйкой по подбородку, а крики боли пытаются вырваться изо рта. Стоны и всхлипы, которые он так старательно глотает, вызывают дрожь удовольствия, пробегающую по позвоночнику. Осознание, что он мой пленник — муха, застрявшая в паутине, ожидающая конца, который не наступит быстро, — заставляет нутро сжаться и пропитывает трусики влагой.

Боль и кровь — действительно самое сексуальное дерьмо. Забудь сладкие слова и ласки; дай девушке немного крови, так необходимую месть и острый клинок — и смотри, как она заливает трусики, словно маленькая шлюшка.

Знаю, знаю. Мне следовало бы беспокоиться, что моё психическое состояние разрушается быстрее, чем запас хорошеньких трусиков, но это было бы заботой того, кто планировал долгую жизнь. Я знала, что такой роскоши у меня нет. Нет, мои грехи рано или поздно меня настигнут, но не раньше, чем я подожгу мир. Как же красиво он будет выглядеть, когда красные, синие и золотые языки пламени будут лизать каждую его поверхность.

— Пожалуйста!

Голос позади нас умоляет, сдавленный эмоциями, болью и паническим тембром. Запах мочи густой и стойкий в воздухе. Они всегда, кажется, теряют контроль над мочевым пузырём — эти могущественные и сильные мужчины Братства. Ну, мочевой пузырь и достоинство.

Я отрываю взгляд от Майкла Кингстона — его тёмно-карие глаза полны ужаса и ненависти, пока он смотрит на смерть перед собой. Моя рука выстреливает и сильно бьёт его по лицу, заставляя голову откинуться влево, прежде чем её резко дёргают обратно. Надо отдать ему должное: ни разу он не умолял и не торговался за жизнь. Нет, он никогда бы не склонился и не стал просить женщину или «Нечистого Духа».

Diabolus Mortis. Вот кем я стала для Братства Таинства. Интересно, молят ли они своего Бога спасти их от моего клинка. Интересно, стала ли я теперь дьяволом, которого они боятся в ночи, пришедшим забрать их запятнанные души. Я, блядь, надеюсь на это.

Почти жаль, что приходится убивать этого. Глубокий, полный сожаления вздох срывается с губ, и я наблюдаю, как его глаза расширяются ещё больше. Позволяю пальцам скользнуть по его окровавленной брови и вниз по стороне постаревшего лица в нежной ласке. Я бы с удовольствием подержала его в своей клетке подольше, чтобы увидеть, как он наконец сломается. Они всегда ломаются. Неважно, какими крутыми себя считают или какими большими и сильными у них тела. Они ломаются. Я об этом забочусь.

— Милосердия, пожалуйста! Господи, спаси нас!

Мои глаза обращаются к кровавой мешанине позади нас. Его руки связаны за спиной, а из бока торчит клинок, выпуская кровь, словно у заколотой свиньи. Этот сломался слишком быстро, и его нытьё уже начинало серьёзно действовать мне на нервы.

Я хватаю горсть волос и оттягиваю голову Майкла назад.

— Ты уверен, что это твой сын? Он слабый, блядский выскочка, Майкл.

Отвращение, ярость и смущение последовательно пробегают по избитому лицу Майкла. Ах, ему тоже стыдно за своего плаксу-сына. Интересно, если бы я его отпустила, избил бы он сына за то, что тот опозорил его перед врагами? Похоже на то, что сделал бы высокопоставленный член Ордена.

— Пожалуйста, отпустите нас. Господи, спаси нас!

Резкий крик срывается с губ сына, когда в воздухе раздаётся звук плоти, бьющей о плоть. Я смотрю, как Сэмми отстраняется — кулак в крови — и закатывает глаза, встречаясь со мной взглядом.

— Что? Он действует мне на нервы своим нытьём. Блядь, его мать даже не плакала столько, прежде чем ты пустила ей пулю в голову.

Он пожимает широкими плечами и отходит от Самсона. Мне кажется забавным, что старый добрый Майкл назвал сына в честь одного из самых крутых персонажей Писания — только для того, чтобы тот оказался жалким, слабым и хнычущим дураком.

Сэмми прав: старая добрая мама Самсона не кричала; она дралась зубами и ногтями, чтобы спасти никлого мужа и трусливого сына. Обычно я не убиваю женщин. Матерей и дочерей терроризируют и заточают в этом мире. Я освобождаю их и говорю бежать, а для тех, кто слишком сломлен, чтобы бежать, Сэмми устраивает через нашу подпольную сеть спасение и укрытие от Братства. Большинство благодарны и облегчены, что их освободили от уз рабства размножения, которые Братство Таинства накладывает на женщин.

Что это говорит о мире, в котором мы оказались? Когда женщина смотрит, как её мужа и сыновей терроризируют и хладнокровно убивают двое психопатов-серийных убийц, и чувствует облегчение, что страдания закончились. Некоторые даже благодарят нас. Вот это уже совсем ёбаное дерьмо.

Миссис Кингстон была исключением. Ей нравился титул Священной Жены. Ей нравилось, как Орден терроризирует женщин ниже её, и как она извлекала выгоду из положения мужа. Нет, эту суку нужно было убить и отправить к дьяволу. Надеюсь, ей нравится место, где она гниёт в аду.

— Я собираюсь распороть его, Майкл, вытащить внутренности и заставить задохнуться ими — и всё это на твоих глазах. Знаешь почему?

Я наклоняюсь вперёд, тёплое дыхание скользит по залитому кровью лицу Майкла, а голубые глаза встречаются с яростью в его карих.

— Потому что могу. Потому что твой Бог не придёт, Майкл. Потому что Братство не спасёт тебя от моего гнева, а у меня нет милосердия.

Широкая улыбка расплывается по лицу, когда я отхожу от него и направляюсь к сыну. Слышу его попытки вырваться позади, но бесполезно. Путы, привязывающие его к стулу, слишком туги, а узлы сделаны мастерски. Он никогда не выберется из этого стула живым.

— Самсон Кингстон. Бог не имеет к тебе милосердия. Ты был судим дьяволом и признан недостойным. Ты умрёшь от моей руки — жалкий и бесполезный кусок дерьма, каким являешься. Забытый через мгновение после последнего вздоха.

Я наклоняюсь и вытаскиваю острый клинок из его бока. Громкий крик срывается с губ, отражаясь от стен винного погреба. Стен с рядами драгоценного и дорогого припрятанного вина. Пока большая часть населения живёт на воде и чёрством хлебе, эти засранцы пьют вино каждую ночь. Поднимая тосты себе и коррумпированному институту, уничтожившему стольких.

«Мужчины подобны вину — некоторые превращаются в уксус, но лучшие с возрастом становятся лучше».

Безумный смешок вырывается с губ.

— Это теория папы Иоанна Двадцать третьего. Знал? Не волнуйся, Самсон. Мы сейчас позаботимся, чтобы твой уксус больше никого не заразил.

— Пожалуйста…

Булькающий звук срывается с губ, и ещё больше крови душит горло. Я яростно взмахиваю клинком, попадая ему в середину живота и распоровывая, словно спелый плод. Рука снова наносит удар — ещё один большой разрез раскрывается, прежде чем я вонзаю клинок глубоко и вспарываю его, внутренности вываливаются, словно уродливые черви, покрытые кровью. Дыхание прерывается, грудь яростно бьётся под эмблемой Братства.

Я тянусь вперёд и хватаю горсть кишок, дёргаю и заталкиваю их вверх по груди в рот. Запихиваю в кричащее горло, пока наконец не наступает благословенная, блядская тишина.

— Наконец-то!

Тело Самсона дёргается раз, потом два, а затем по нему пробегает дрожь, и свет гаснет в глазах. Позади слышу крики Майкла — для меня это музыка. Высокие, прекрасные по тону и полные боли. Дрожь горячего и интенсивного удовольствия пробегает по мне от звука. То, как он теперь умоляет о милосердии и бьётся в путах. Я могла бы заснуть под этот звук.

Я разворачиваюсь и направляюсь к Майклу. Тёмная и развратная улыбка изгибает губы, пока кровь сына стекает по коже рук и покрывает грудь и шею. Как бы мне ни хотелось остаться здесь, смакуя пролитую кровь и звуки, которые издаёт Майкл, мы уже здесь часами. Риск для Сэмми и меня растёт с каждой минутой. Не могу позволить, чтобы это закончилось так скоро; на душе ещё недостаточно кровавых пятен. Он смотрит на меня с ужасом и страхом — этот взгляд вызывает покалывание по коже.