«Будь моей грешницей»

Он умер с жалкими грехами, всё ещё запятнавшими губы. Агония и разрушение, которые я обрушила на его тело и тела злобных сыновей, заставляли мою кровь петь от счастья несколько дней. Месть не только ради моих собственных развратных нужд, но и за каждого, кого он заставил страдать с тех пор, как старый мир рухнул к его лживым ногам. Ещё умрут, как и он, прежде чем я закончу.

Я знаю, что должна начать беспокоиться о том, как каждое убийство отнимает у меня ещё кусочек души. Что скоро я стану такой же бездушной, как те, на кого охочусь. Это того стоит. Даже если мы потеряем себя — стоит. Этому миру нужна чистка, шепчет разум.

— Что это за хуйня?

Голос Эйба разносится в воздухе с ноткой паники. Это помогает вернуть меня в «здесь и сейчас», отвлекая от мрачных мыслей. Я отрываю глаза от экрана, чтобы увидеть удовлетворение на лице Сэмми. Его голубые глаза сверкают, словно два больших сапфира. Он прекрасен, когда наслаждается чужим горем.

— Предупреждение, полагаю, от «Нечистого Духа». Похоже, я его чем-то не угодил и попал на радар.

О, сука, ты сделал гораздо больше, чем просто не угодил. Ты разжёг адский огонь в моих жилах.

— Иисус блядский Христос, Зик, это угроза. Лжепророки — что это значит? Этот псих вызывает Орден на бой? Он говорит об отцах-основателях?

Я смотрю, как Эйб запускает кулаки в густые волнистые волосы, карамельные и карие глаза широко раскрыты и мечутся между стеной и каменным лицом Зика.

— Да, похоже, ублюдок именно это и делает. Меня забавляет, что он считает нас хищными волками. Неплохое описание.

Считаю ли я их волками? Демонами — может быть. Отбросами — определённо. Предателями — абсолютно. Ему забавно? Посмотрим, насколько будет забавно, когда я свяжу его и буду смотреть, как он истекает кровью у моих ног, с раскалённым прутом, засунутым в задницу. Ох, этот образ согревает меня изнутри и вызывает покалывание.

— Нужно убрать эту дрянь, прежде чем кто-то из охраны или слуг пронюхает.

Голос Зика выходит твёрдым, контролируемым, но с намёком на осторожность.

Попался, ублюдок. Я оборачиваюсь и бросаю Сэмми злую ухмылку. Я была права. Знала, что Иезекииль Ротсей ни за что не отдаст свою свободу. Что он мгновенно поймёт последствия, если отец узнает. Похоже, было мудро не недооценивать психопата. Эй, сука, котёл обзывает горшок.

— О чём ты, блядь, говоришь? Убрать эту дрянь? Нет, сука, мы должны сказать твоему отцу. Этот психопат как-то пробрался сюда, несмотря на всю охрану, которая здесь ползает, и мог убить тебя.

Ты даже не представляешь, как близко я была к тому, чтобы это сделать, как искушение покончить с его жизнью неслось по жилам. Как потребность увидеть, как проливается его кровь, почти убедила меня отложить план и убить его.

Фырканье Сэмми заставляет меня поднять бровь в его сторону.

— Забавно, что они думают, будто охрана, ползающая повсюду, тебя остановит. Они понятия не имеют, насколько ты хороша. Ничто не могло бы и не остановит тебя, раз уж ты решила за ними пойти. Они идиоты, если думают, что высокие стены и охрана их спасут.

Он, конечно, прав. У меня годы тренировок. Годы, чтобы отточить все навыки, пока я сидела в заточении. В ёбаном заточении по прихоти и милости Ордена. У них может быть несколько хорошо обученных охранников, но я бы поставила нас с Сэмми против всех них и с уверенностью знала, что мы выйдем победителями.

— Нет. Мы, блядь, не можем этого сделать. Как только мой отец или твой узнают, что здесь произошло, нас посадят под замок, Эйб. В тюрьму. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Они, блядь, разлучат нас, чтобы сохранить своих драгоценных наследников и следующее поколение в живых.

Я смотрю с неослабевающим вниманием, как он хватает Эйба за рубашку и дёргает вперёд, хватка усиливается, линия челюсти твердеет, будто высечена из гранита. Здесь становится жарче?

— Никто не узнает, и нас не разлучат. Никогда. Ты, блядь, слышишь меня, Эйб? Ты принадлежишь мне. Я не позволю никому отнять тебя у меня. Ни моему ёбаному отцу, ни этому психотическому ордену, ни какому-то безумцу, притворяющемуся призраком.

Их рты сталкиваются, звук двух звериных стонов громко разносится в тишине вокруг нас. Рука Эйба обхватывает затылок Зика, и даже через экран видно, как крепко он держит его. В этой хватке переплетены отчаяние и насилие.

— Ну и дела, Дайна. Кажется, ты кое-что забыла упомянуть, — бормочет Сэмми рядом, пока мы смотрим, как Эйб и Зик пожирают рты друг друга, словно голодные звери. Я отрываю глаза от потрясающих мужчин на экране, чтобы посмотреть на выражение Сэмми. На его лице нет ни отвращения, ни брезгливости. Если что — лёгкий румянец на шее и щеках. Дыхание участилось, грудь поднимается и опускается быстрее, взгляд прикован к экрану перед нами. Его возбуждает то, что он видит их вместе?

За все годы вместе он ни разу не дал мне ни малейшего намёка, что предпочитает что-то кроме женщин. Конкретно одной женщины. Меня. Да и особого контакта с другими женщинами у него не было. Мы двое, спаянные обстоятельствами и судьбой на годы. Я была юной, наивной и оторванной от всего, что знала, когда встретила его. Пятнадцатилетняя заложница, наказанная за грехи отца. Он был закрытым, злым и полным нераскрытого потенциала — двадцатипятилетний охранник, назначенный следить за наказанием и заточением девушки.

Судьба свела нас? Сплела две разбитые души, чтобы они нашли утешение друг в друге? Не знаю, верю ли я в слепое вмешательство больше, чем в всемогущую сущность. Знаю лишь, что с момента нашей встречи моя душа обрела покой, которого не знала годами.

Я снова смотрю на экран и наблюдаю, как Эйб срывает рубашку и спускает штаны после того, как Зик запирает дверь и подпирает её стулом. Этот глупый стул ничуть не помешал бы мне войти, если бы я захотела, но меня забавляет, как легко удовлетворяется его чувство безопасности.

Забыл про незапертое окно в ванной? Эти парни думают, что неуязвимы. Я получу удовольствие, показав им, что это не так.

Вместе мы смотрим, как Эйб наклоняется через край кровати, а Зик связывает ему руки ремнём, прежде чем заткнуть рот рубашкой, схваченной с пола. Дыхание перехватывает в груди в момент нежности и выражении желания и эмоций на лице Зика, когда он проводит ладонью по позвоночнику Эйба, прежде чем сжать ягодицы обеими руками, пока Эйб не забьётся на матрасе.

Я, должно быть, издаю звук, потому что Сэмми оказывается позади меня, подбородок ложится на плечо, тёплое дыхание касается шеи. Его большие, грубые руки обхватывают талию, прежде чем сжать и притянуть меня назад к мускулистому телу. Твёрдая эрекция упирается в задницу, жар несётся вверх по позвоночнику, а его запах наводняет чувства.

— Моя маленькая Ночная звезда уже намокла, глядя, как эти два ублюдка трахаются?

Его язык высовывается и скользит по тёплой коже, губы приоткрываются от дрожи, пробежавшей по телу от прикосновения.

— Твоя сочная киска мокрая, Дайна?

Он не ждёт ответа, засовывая руку в пояс тугих чёрных леггинсов и поверх киски в трусиках. Толстые пальцы гладят губы через влажную ткань. Мои бёдра изгибаются, преследуя прикосновение.

— Какая непослушная маленькая шлюшка. Возбуждаешься, глядя, как они двое трахаются.

Он поворачивает моё лицо обратно к экрану, губы касаются края челюсти, зубы скользят по поверхности, вызывая тихий стон.

Глаза снова фокусируются на экране как раз в тот момент, когда Зик вбивает свой впечатляющий проколотый член в задницу Эйба. Угол камеры позволяет нам видеть, как он поршнеобразно двигается внутри Эйба сильными, злыми толчками, но не выражение лица Эйба. Чёрт, надо было поставить больше одной камеры. Поставила бы, если бы предвидела такие захватывающие кадры. Они совершенно безрассудны, подвергая себя серьёзному риску быть пойманными прямо за этой хрупкой дверью.