Малая! Будешь. Моей

Глава 5. Осколки и гудки

Ключ повернулся в замке с привычным, тяжёлым щелчком, отрезая от меня шум проспекта, гул кампуса и послеполуденную суету первого учебного дня. Я сбросила туфли на коврик, поставила сумку на тумбу и сделала глубокий, медленный вдох. Запах дома. Лимонный полироль, старый шерстяной плед на диване и едва уловимый, горьковатый аромат отцовского кофе. Четыре года назад этот дом пах иначе. Лекарствами, тишиной и безысходностью, которая въедалась в обои и паркет. Мама ушла в ноябре, ровно четыре года назад, оставив после себя пустоту размером с вселенную. Мы с отцом тогда были как две лодки в одном шторме: держались за руки, кивали друг другу, пытались говорить о будущем, но каждый тонул по-своему. Он уходил в работу, закрывался в кабинете, смотрел в одну точку. Я уходила в учёбу, в списки, в расписания, в иллюзию, что, если всё контролировать, боль станет тише.

А потом появилась Марина. Встреча на кафедре, случайный разговор о старых архивах, потом ужины, потом тихое «я познакомился с женщиной», потом кольцо. Я была рада. Искренне, без надрыва рада, что отец снова улыбается, что в доме зазвучала музыка, что холодильник перестал быть полупустым, что он перестал смотреть на мир как на чужую, враждебную территорию. Но где-то в глубине, под слоем взрослой логики и подавленных эмоций, остался осколок. Маленький, острый, предательский. Будто его новая любовь — это тихое предательство мамы. Будто можно любить дважды, не стирая первую память, не предавая ту, что лежала в земле. Я никогда не говорила об этом вслух. Глотала. Прятала за красными дипломами, старостатом, планами на Париж, за идеальной улыбкой, которую натягивала каждое утро перед зеркалом. Контроль был моим щитом. А ещё был деканат. Где Марина Викторовна теперь сидела за соседним столом с замдекана, решала, кто достоин повышенной стипендии, а кто — выговора. Где я должна была быть безупречной, чтобы не дать ей повода. Чтобы не подтвердить тот самый осколок: «Я мешаю. Я чужая. Я напоминаю ему о том, что он потерял».

На кухне горел мягкий, тёплый свет. За столом сидели они. Отец листал что-то на планшете, поправляя очки. Марина Викторовна перекладывала счета, её идеально выкрашенные, тёмно-бордовые ногти стучали по столешнице в ритме, который всегда заставлял меня непроизвольно сжимать челюсти. Увидев меня, отец сразу отложил гаджет, встал, широко, по-настоящему улыбнулся.

— Дочка! — Он подошёл, обнял крепко, поцеловал в макушку. От него пахло свежей рубашкой. — Как день прошёл? Первый блин не комом?

Я выдохнула, позволяя себе на секунду расслабиться в его объятиях, чувствуя, как напряжение в плечах медленно, неохотно отпускает.

— Всё хорошо, пап. Линейка, пары, старостат. Сдала списки, согласовала график дежурств. Обычный вторник.

— Обычный для тебя — это уже подвиг, — он рассмеялся, отпуская меня и садясь обратно. В его глазах мелькнула та самая гордость, ради которой я пахала ночами, пропускала встречи, игнорировала усталость. — У тебя же всегда всё идеально. Я тобой горжусь, Ксюш. Правда. Ты держишь марку. Учишься, руководишь. Вот это характер. Вся в меня.

Я улыбнулась, наливая себе воду из графина. Гордость отца грела, как старый, проверенный плед. Но тут Марина Викторовна слегка кашлянула. Звук был тихим, но намеренно выверенным, как удар шпилькой по стеклу. Она отложила ручку, посмотрела на меня через край бокала. В её взгляде не было тепла. Только расчёт.

— Не всё так гладко, Илюш, — её голос прозвучал ровно, но в нём скользнуло что-то липкое, тягучее. — В деканате уже шепчутся. Ксюша уронила мотоцикл сына декана на красной линии, у пожарного выезда. Сигнализация ревела. Темников, кстати, стоял рядом и курил. Интересно, как наша идеальная староста разрешит этот… инцидент? Не хочется же портить репутацию потока с первого дня. Твои же труды, Илья. Неловко выйдет.

Воздух стал плотным, тяжёлым. Отец нахмурился, переводя взгляд на меня. В его глазах мелькнула тень сомнения.

— Ксюш? Что это ещё за мотоцикл? Что за история?

Я сжала стакан так, что пальцы побелели, а костяшки заныли. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Но лицо осталось каменным. Я встретила взгляд мачехи, в котором читалась холодная, расчётливая ревность. Она не просто хотела подставить. Она хотела показать отцу: «Видишь? Она не идеальна. Она ошибается. Она не так хороша, как ты думаешь. Она обычная. Она может оступиться». И в этом желании было столько тихой, ядовитой злости, что мне захотелось просто развернуться и уйти.

— Ерунда, пап, — мой голос прозвучал спокойно, даже слегка скучающе, будто речь шла о погоде. — Мотоцикл стоял с нарушением устава. Я попыталась его отодвинуть, чтобы освободить проезд, подножка сорвалась с решётки, он упал. Темников подошёл, мы поговорили. Всё решили мирно. Никаких жалоб, никаких заявлений в юридический отдел. Вопрос закрыт. Я взяла ситуацию под контроль.

Отец выдохнул, кивнул, и напряжение в его плечах медленно спало. Он обернулся к Марине, и в его тоне не было упрёка, только спокойная, почти отеческая уверенность.

— Видишь, дорогая? — Он развёл руками. — Какая Ксюша молодец. За порядком следит, конфликты гасит на месте. Не то что некоторые, кто любит раздувать из мухи слона и искать сенсации там, где их нет.

Марина Викторовна ничего не ответила. Только губы слегка побелели, а взгляд, которым она меня проводила, мог бы прожечь сталь. Она снова взяла ручку, но пальцы дрогнули. Я почувствовала укол короткого, острого триумфа, тут же заглушённый привычной усталостью. Победа в этой войне не приносила радости. Только передышку.

— Я переоденусь и приду ужинать, — тихо сказала я, разворачиваясь к выходу.

— Давай, солнышко, — отец улыбнулся, уже снова возвращаясь к планшету. — Ждём.

В своей комнате я закрыла дверь на защёлку, отрезая звуки кухни, стук приборов, тихий, натянутый шёпот взрослых. Сбросила джинсы, натянула мягкую, выстиранную домашнюю футболку. Руки всё ещё слегка дрожали. Не от страха. От напряжения. День был как марафон по минному полю, и я пока чудом не подорвалась. Я села на край кровати, вытаскивая телефон из кармана джинсов. Экран загорелся, выхватив моё отражение: уставшие глаза, растрёпанные пряди, бледность. И тут же завибрировал.

Неизвестный номер.