Страница 26 из 71
Режим тишины
Когда Анна открыла глаза, первое, что она осознала — ей тепло. Не было привычного пробирающего до костей холода нетопленой каморки, не было жесткой соломы, впивающейся в ребра. Она лежала на широкой, невероятно мягкой кровати, укрытая тяжелым одеялом из пуха какой-то местной птицы.
Воздух в комнате пах не прелой травой, а свежестью, снегом и чем-то неуловимо чистым — так пахнет озон после грозы.
Анна резко села, и тут же поморщилась: мышцы спины и рук отозвались тянущей болью. Многочасовая операция на открытом сердце, проведенная на ногах в теле слабой Линь Юэ, выжала из нее все резервы. Она потерла лицо руками, пытаясь сфокусировать взгляд.
Комната была просторной, отделанной светлым деревом и голубым нефритом. На небольшом резном столике у окна дымилась изящная фарфоровая чашка.
Дверь бесшумно приоткрылась, и в щель просунулась голова Бай Лянь. Увидев, что Анна проснулась, девушка радостно охнула и протиснулась внутрь. Она выглядела совершенно иначе: вместо потрепанной, выцветшей зеленой робы младшей ученицы на ней были одежды из тонкого, качественного шелка с серебряной вышивкой на рукавах.
— Наконец-то! — Бай Лянь бросилась к кровати, едва не споткнувшись о подол нового наряда. — Ты спала почти двое суток, Линь Юэ! Я уже начала думать, что ты тоже впала в какую-нибудь кому, как те пациенты, о которых ты рассказывала!
— Двое суток? — Анна вздохнула. Организм взял свое. — Где мы? Это точно не наша кладовка в павильоне медицины.
— Это гостевые покои на ледяном пике! — гордо, с придыханием сообщила подруга. — Командир Шэнь Цзэ лично приказал перенести тебя сюда после того, как ты упала в обморок. Он сказал, что теперь ты — самый ценный человек в секте, и твоя безопасность — приоритет ледяной стражи. Никто из алхимиков или людей Су Чанхэна сюда не сунется. Ой, подожди!
Бай Лянь метнулась к столику и осторожно, двумя руками, принесла фарфоровую чашку. От нее исходил странный, горьковато-жженый запах.
— Что это? — Анна подозрительно принюхалась.
— Ты просила перед тем, как уснуть. Я не знала, что такое «кофе», но я спросила у старейшин библиотеки. Они сказали, что на южных границах империи варят напиток из обжаренных зерен земляного дерева, чтобы не спать в дозорах. Я заставила слуг достать эти зерна, сама их обжарила на сковороде и смолола. Попробуй!
Анна сделала маленький глоток. Напиток был густым, невероятно горьким, с привкусом древесной золы, но в нем действительно угадывались нотки кофеина. В этом мире без фильтр-машин и эспрессо это было настоящим сокровищем.
— Бай Лянь, ты святая, — искренне произнесла Анна, выпивая половину чашки. Теплая горечь мгновенно прояснила сознание, заставляя сердце биться ровнее. — Пациент. Мо Цинсюань. Как он? Где он? Кто за ним следит?
— Он в соседних покоях. Шэнь Цзэ не отходит от его дверей. Мастер спит.
— Спит или без сознания? — Анна мгновенно отбросила одеяло, опуская босые ноги на мягкий ковер. — Его температура? Состояние швов? Был ли жар?
— Я не знаю, Линь Юэ! — испуганно замахала руками Бай Лянь. — Ты же сама сказала никого к нему не пускать, пока ты не проснешься! Шэнь Цзэ никого и не пускает. Даже старейшины сидят в главном зале и ждут новостей, боясь подойти к покоям!
Анна выругалась сквозь зубы.
— Двое суток без наблюдения после стернотомии. Идиоты. Если у него начался медиастинит, я вас всех прикончу раньше, чем это сделает его демоническая ци. Мой чемодан здесь?
Она быстро натянула чистые одежды, которые кто-то заботливо оставил на стуле (к её удивлению, это была роба не зеленого, а глубокого синего цвета — цвета старших мастеров), подхватила свой кожаный чехол с инструментами, выкованными мастером Те, и решительно вышла в коридор.
Ледяной пик оправдывал свое название. Воздух здесь был кристально чистым, обжигающе морозным, но после духоты павильона алхимиков он казался Анне спасительным. Коридоры дворца поражали суровой, аскетичной красотой.
У высоких дверей из черного дерева стоял Шэнь Цзэ. Заметив Анну, командир стражи, чья собственная грудь все еще была стянута её швами, мгновенно выпрямился и... поклонился. Глубоко, в пояс, прижав кулак к открытой ладони. Это был жест величайшего уважения, который воины оказывали только равным или старшим по рангу.
— Лекарь Линь, — его голос звучал глухо, но в нем была абсолютная преданность. — Вы очнулись.
— Очнулась. И очень недовольна тем, что мой пациент предоставлен самому себе на двое суток, Шэнь Цзэ, — Анна подошла к дверям, не тратя времени на ответные расшаркивания. — Открывай.
— Мастер приказал не беспокоить его, — с легким сомнением произнес воин.
— Мастер может приказывать своим мечам и своим ученикам. А своему лечащему врачу он может только жаловаться на боль. Открывай, Шэнь Цзэ. Это не обсуждается.
Командир стражи слабо усмехнулся одними уголками губ и толкнул тяжелые створки.
В покоях Мо Цинсюаня царил полумрак. Плотные шторы были задернуты, отсекая яркий дневной свет. Посередине огромной комнаты стояла широкая кровать из ледяного нефрита — камня, который природным образом конденсировал ци холода.
Бессмертный мастер империи не спал. Он сидел, прислонившись спиной к высокому изголовью, подложив под спину несколько шелковых подушек. Его торс по-прежнему был обнажен, перечеркнут плотной, но уже пропитавшейся насквозь сукровицей повязкой, которую наложила Анна. Его глаза, светлые и холодные как зимнее небо, были открыты. Он смотрел в пустоту перед собой, словно прислушиваясь к чему-то внутри собственного тела.
Когда Анна вошла, его взгляд медленно сфокусировался на ней.
— Ты не стучишь, — констатировал он. Голос был тихим, немного хриплым после интубационной трубки (которую Анна заменяла грубым фиксатором челюсти и поддержанием проходимости дыхательных путей вручную), но в нем уже не было того предсмертного, леденящего эха.
— А вы не соблюдаете постельный режим, — парировала Анна, ставя свой чемоданчик на прикроватный столик. — Я же сказала: лежать строго горизонтально. У вас грудина распилена пополам и стянута проволокой. Каждое ваше движение — это риск того, что кости сместятся, и проволока прорежет хрящи.
Мо Цинсюань опустил взгляд на свою перебинтованную грудь.
— Я сижу так уже сутки, Линь Юэ. И не чувствую боли. Той боли.