Страница 57 из 78
Я решаю не уточнять, что она в руках опытного человека. Я спал с женщинами раньше, но исключительно ради миссии и полностью контролируя себя. Никогда — из желания, и уж тем более не с лавиной эмоций, извергающейся из черной дыры, которая давным-давно заменила мне сердце. Так давно, что я совсем забыл, каково это — чувствовать, пока она не ворвалась в мою жизнь и не разнесла в щепки все, что выстроили Отцы Кузницы.
Или, может быть, не все.
Мой хищный взгляд опускается к ее груди; я провожу языком по губе, считая секунды до того момента, когда она будет содрогаться подо мной, пока я буду входить в ее девственную щелочку. Я спускаюсь с кровати, и матрас пружинит вверх, освободившись от моего веса.
— Что ты делаешь? — протестует Хейли. Я усмехаюсь, слыша легкое отчаяние в ее голосе, но продолжаю стоять к ней спиной, моей окровавленной спиной, которая, я уверен, ее заводит.
Я позволяю действиям говорить за себя: поднимаю плеть с того места, где она застала меня за самобичеванием, и возвращаюсь, не сводя глаз с ее лица. Очертания ее идеального тела, словно сошедшего со страниц хентая, сейчас слишком невыносимы для меня, поэтому я пока избегаю смотреть на него в упор — просто чтобы продлить эту сладкую пытку, которой станет ее прелюдия. Я снова забираюсь на кровать, на этот раз устраиваясь между ее ног и раздвигая их коленями.
— На твоих руках моя кровь, — тяну я. — Как насчет того, чтобы я окропил ею все твое тело?
Я поднимаю плеть; кожаные ремни зажаты в моем кулаке у самой рукояти. Любая другая женщина была бы смертельно напугана, но на ее лице я вижу лишь любопытство и ожидание. Доверие.
Я касаюсь плетью ее груди, прямо под горлом, а затем позволяю окровавленным ремням упасть, ворохом ложась на ее кожу. Она резко вдыхает от холода кожи и влажной жидкости, прилипшей к ремням, пока я медленно веду ими вниз по ее телу, наблюдая, как они оставляют на ней бледные следы. Она выглядит как подношение вечно голодному богу войны, перед которым преклоняются Отцы Кузницы, — прямо здесь, под их крестом.
Она дрожит под кожаными ремнями, извивается, пытаясь свести свои молочно-белые бедра, но мои ноги не дают ей этого сделать. Ее тонкие руки напрягаются, она тянет путы, но все безрезультатно. Хотя я позаботился о том, чтобы не причинить ей боли, она могла бы биться так всю ночь, ей не развязать мои узлы.
Единственное, что стоит между мной и ее сладкой щелочкой — это крошечный лоскуток ткани, ее трусики. Мой член настолько тверд, что головка упирается в пояс штанов, готовая вот-вот вырваться наружу, но я заставляю себя сдерживать зверя, хотя каждая секунда ожидания хуже удара плетью.
Я веду плетью ниже, наблюдая, как кожа впитывает жар ее тела, прокладывая путь по животу. Ее дыхание перехватывает, когда я замираю чуть выше этой жалкой пародии на белье — последнего барьера между мной и ее влажной, нетронутой киской. Я увожу плеть в сторону, размазывая свою кровь по внутренней стороне ее бедра, помечая ее так, что она не сможет отмыться — по крайней мере, какое-то время.
— Скажи мне, кошечка, — хрипло произношу я, голос низкий и напряженный, — тебе нравилось ласкать себя на глазах у всех этих мужчин?
Ее дыхание сбивается. Я смотрю на нее из-под бровей и вижу, как ее щеки пылают, словно спелый персик, а в глазах появляется страх. Уголок моих губ приподнимается в улыбке. Теперь она начинает ощущать жестокую сторону желания.
— Давай же, Хейли, — рычу я. — Ты должна была знать, что я смотрел. Я всегда смотрю. Нет ничего, что бы ты сделала, ни единого твоего движения, которое бы укрылось от моего взора.
— Но как... — она качает головой, словно пытаясь перекроить реальность. — Ты видел все?
О, если бы она только знала. Мои секреты начинают закипать внутри, но я с силой захлопываю крышку. Ей нельзя знать. Ни сейчас, ни когда-либо. И сейчас речь не об этом.
— Ты бы довела себя до оргазма на глазах у всех, если бы они тебе позволили? — спрашиваю я, снова поднимая плеть, чтобы начать новый ласкающий путь по ее великолепному телу. На этот раз ничто не может отвлечь меня от того, насколько она прекрасна, и мой член чертовски болит.
— Я... я не могу...
— Не можешь сказать мне? — произношу я с опасным спокойствием, наблюдая, как она извивается в попытке снова прикрыться. Теперь она чувствует себя еще более беззащитной, и это чувство становится угрожающим. Она учится бояться меня.
Хорошо.
— Не волнуйся, — продолжаю я обманчиво спокойно. — Я заставлю тебя.
Я складываю ремни вдвое, образуя петли, и крепко прижимаю концы к рукояти. Это смягчает удар, когда я опускаю их на самую развилку ее бедер, прямо поверх трусиков.
Она вскрикивает, ее мышцы напрягаются в попытке сомкнуть ноги, но мои колени блокируют их. Я расставил их широко, так что она почти полностью открыта передо мной. Все, что мне нужно сделать, — это зацепить пальцами клочок ткани и сорвать его, но я не спешу, как бы сильно мне этого ни хотелось.
Я опускаю плеть еще несколько раз; сложенные ремни и ткань белья гасят силу удара. Каждый раз она пытается закрыться, но в последний раз она лишь выгибает спину над кроватью, пока ее руки остаются крепко привязанными к изголовью.
Именно в таком положении я и хотел ее видеть.
— Вот моя хорошая девочка, — бормочу я, прежде чем окончательно сорвать с нее остатки белья.
Она вздрагивает. Я крепче сжимаю плеть в одной руке и обрывки ее трусиков в другой, глядя сверху вниз на ее нежную розовую щелочку. Она влажная и припухшая; аккуратный треугольник волос прямо над этим восхитительным разрезом лишь подчеркивает ее девственный, сводящий с ума вид. Запах ее возбуждения наполняет воздух, и она, должно быть, тоже его чувствует, потому что начинает беспокойно ерзать.
Но все, чего я хочу — это попробовать ее на вкус. Низкий рокот в груди выдает меня. Я отбрасываю ее разорванное белье, чтобы перехватить свой налившийся член сквозь спортивные штаны. Головка уже наполовину высунулась из-за пояса, и она это видит.
Мой взгляд скользит вверх по ее обнаженному телу, задерживаясь на мазках моей крови, оставленных на коже, на ее связанных руках, которые натягивают путы, удерживающие запястья у изголовья.
Я смотрю ей прямо в лицо, когда освобождаю член и с силой вхожу одним пальцем в ее влажное, пульсирующее лоно. Она ахает, ее глаза расширяются, а стенки внутри судорожно сжимаются.
— Ох, черт, — шиплю я и резко отстраняюсь.
— Нет, пожалуйста, — протестует она, в отчаянии откидывая голову на подушку. — Проклятье, Прист!