Страница 47 из 81
Я начал собирать короб. Складывал сухие травы, которые рассыпал Селиван. Пучки тысячелистника, полынь, кора козьей ивы. На дне короба, под слоем мха, пальцы наткнулись на твёрдое. Самшитовая трубка ищейки. Селиван подобрал её у вала, когда ходил за водой. Я вытащил трубку, повертел в руках. На медной втулке пружинного зацепа ещё висели серые крупицы сухого яда. Я мизинцем соскрёб пыльцу с металла.
— Эшер, ты чего?! Не трогай! — Дашка у печи всплеснула руками.
Слушать её я не стал. Поднёс палец к губам и положил крупицу на кончик языка. Мирон ахнул. Селиван уронил кочергу. Отрава сходу сошла в слюну. Сердце даже не ёкнуло. Ровные шестьдесят ударов. Температура застыла на тридцати шести и шести. Ни жжения в горле, ни спазма в коленях, ни шума в затылке. Новый фермент печени срезал алкалоид прямо на входе, расщепив отраву без остатка. Оболенские выводили этот яд годами. Моё тело сожрало его за одну ночь.
Я вытер палец о сукно кафтана и глянул на замершую Дашку.
— Эта дрянь больше не работает.
Дашка не ответила. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Не со страхом. С расчётом. Потом молча отвернулась к котелку и принялась помешивать отвар. Селиван попятился к стене, а Мирон просто осел на солому, прикрыв рот ладонью.
Я упаковал самшитовую трубку в короб, затянув крышку пеньковой бечёвкой. Нащупал на поясе нож, проверил защёлки на сумочке с инструментами и закинул лямку на плечо — сухие травы внутри зашуршали, отозвавшись давней полынью и смолой. Мирон вскочил первым. В углу зашебуршал Селиван, подгребая к животу свой ларец, а Дашка быстро сгребла остатки корешков в мешок и завязала узел на переднике.
Когда я толкнул плечом дощатую дверь, висевший за порогом туман сходу ударил в лицо ледяной известковой влагой. Сукно кафтана намокло в одну секунду. За моей спиной скрипнула плаха — следом вышагнул Мирон, за ним Селиван, а последней вышла Дашка, прихлопнув створку носком сапога.
— Куда держим? — спросила она, поправляя лямку.
— На юг. Трактом, до первых хуторов.
— А с ищейками Оболенских что?
— Эти убрались. Но придут новые, уже с другой дрянью.
Дашка хмыкнула и поудобнее утянула мешок. Я пошёл первым, Селиван засеменил сзади, бережно стискивая свой ларец. Туман глотал нас по очереди: за тридцать шагов исчезла каменная бытовка, за пятьдесят растаяли известняковые печи, а на сотне полностью пропал тракт, оставив лишь чавканье сырого суглинка под сапогами да скрип пеньковой бечёвки на моём коробе.
Я шёл впереди — центр тяжести занижен, шаг пружинит, а пульс встал на ровных шестидесяти. Расход — ноль пиковых килокалорий. За спиной цеплялись за дорогу трое. Мои трое. Отныне я считал дневную норму не для себя одного — я считал на четверых.