Последний

Глава 14. Давление

Тяжёлая передняя дверь бочарни глухо содрогнулась от сильного удара снаружи. Кто-то ломился внутрь. Сквозь щели в гнилых досках пробивались тонкие лучи масляных фонарей, они резали темноту мастерской жёлтыми полосами. Патруль Вяземских пришёл за писарем. Я не собирался вступать в бой. В узком пространстве между штабелями сырого сосняка, с испуганным Селиваном за спиной, драка принесла бы слишком много непредсказуемых рисков. Мой внутренний хронометр показывал дефицит времени. Нужно было уходить. Я зажал Селивану рот ладонью, чтобы парень не взвыл от страха, и потащил его за собой вглубь цеха. Мы пробирались мимо горок старых обручей и сосновых клепок. В самом конце мастерской, прямо над обрывом к реке, я приметил запасной лаз. Это была широкая щель в гнилом полу, через которую бочары раньше сбрасывали опилки в обрыв, прямо на берег. Дверь сзади затрещала громче, раздался треск дерева, петли лопнули. Враги ворвались внутрь. Я не стал медлить, молча подтолкнул Селивана к лазу.

Мы протиснулись сквозь узкую щель, соскользнули по мокрому, склизкому суглинку речного обрыва вниз, в спасительную густую пелену тумана. Сверху над нами послышались злобные крики стражников, но речной туман надёжно укрыл наши силуэты. Мы ушли по самой кромке мутной холодной воды, прижимались к склизким сваям причалов. Путь по тёмным портовым переулкам был долгим и трудным. Мне приходилось постоянно менять траекторию, чтобы обойти часовых Белозерских и новые патрули Вяземских. Наше убежище переместилось в старый тесовый сарай на окраине пустыря, туда, где три недели назад костоломы Вяземских втаптывали Мирона в грязь. Это было рискованное решение, но дозоры Вяземских искали нас у соляных складов, так что возвращение в прежнюю точку сбивало их со следа. Дашка помогла перебраться Мирону, а мы с Селиваном пришли позже, когда они уже были в сарае. Всю дорогу Селиван испуганно прижимал к груди деревянный ларец с приказной тетрадью, прикрывая его собственным телом от начавшегося дождя. Внутри сарая пахло сыростью, плесенью и гнилым сеном.

Дождь снаружи хлестал по дырявой крыше, холодные капли падали на земляной пол. Дашка сразу растопила железную печурку в углу, над трубой повалил серый дым. Она снова выварила чёрный корень в три приёма, и мы влили тёплую горькую муть в рот Мирона. Парень закашлялся, выплюнул тёмную мокроту, но уже через час его дыхание выровнялось. Жар спал, лицо больше не казалось мертвенно-серым. К обеду в сарай влетела Дашкина соседка с рынка — она и таскала знахарке все вести с причалов и с торговых рядов. Баба тяжело дышала, её лицо потемнело от быстрого бега, а с конопляного платка капала вода. Принесла она плохую новость. Приказные Савелия официально подали жалобу в управу. Они объявили Мирона беглым приписным холопом Вяземских. Теперь любой городской стражник имел законное право схватить его прямо на улице, заковать в цепи и вернуть Роду. Я выслушал её и молча кивнул. Мой собственный организм требовал калорий. После тяжёлого ночного рейда по вязкому болоту и побега из бочарни я сжёг не меньше шестисот килокалорий, так что в желудке снова было пусто и энергия требовала пополнения.

Ломоть солёной свинины я проглотил холодным, не разогревая — жир всё равно разошёлся по крови и вернул мышцам тепло, а порты тем временем подсохли у печи, и я сидел и слушал, как шипит на них остаток влаги, и думал, что делать дальше. Воевать со всей городской стражей из-за Мирона — значит сжечь пик за минуту и лечь среди этих дубовых столов, а толку ноль: их больше, и за каждым углом ещё. Значит, сначала закон. Не проездной лист, который я просил для себя в прошлый раз, — пустая строка без печати, которую мне и не думали выписывать; теперь бумага другая, про чужой долг и про расчёт, который Мирон честно отстоял на причале, и если в их реестре есть хоть одна щель, куда влезает отработанный долг, я обязан нащупать её пальцами, прежде чем полезу ломать всё руками. Дорога до приказной палаты заняла минут сорок, и я остановился перед высоким бревенчатым зданием под железной кровлей — ступени у крыльца были вытерты до блеска чужими подошвами, а над дверью скрипела на ветру вывеска с весами.

В купеческом посаде жизнь шла по другим законам, портовой гнили и убогих лачуг из дырявого теса здесь не водилось. Дома стояли крепкие, из белого камня, по улицам катились кареты с лакированными бортами, а чистые господа в тёплых кафтанах лениво переговаривались на порогах своих магазинов. На меня они не обращали внимания. Бродяга в дешёвом сукне для них был просто пустым местом. У крыльца приказной избы толпился хмурый народ в серых дешёвых армяках. На лицах мужиков застыло унылое, привычное терпение. Писаря в канцелярии работали через силу, часами мурыжили просителей ради копеечной взятки, а бедные люди молча мёрзли под холодным осенним ветром. В воздухе висел тяжёлый запах сургуча, прокисших помоев, сырой кожи и дешёвых чернил. Я обошёл толпу у порога и вошёл внутрь бревенчатого здания. Тяжёлая дубовая дверь со скрипом закрылась за моей спиной. Поверхность дерева была неровной, на ней виднелись глубокие трещины и следы старой краски. Внутри приказной избы было душно, темно и пахло залежалой кожей.

Я прошёл по тёмному коридору и вошёл в главный зал приказной палаты. Помещение разделял высокий деревянный барьер, и зал читался с порога без всякого прицела: четверо чиновников за длинным столом, пальцы в чернилах, у дверей двое рослых с дубинами, густо подбитыми стальными гвоздями, — те стояли неподвижно, но мышцы у них были натянуты, и пальцы уже лежали на рукоятях. А на зелёном сукне стола лежала бронзовая пластина с клеймом колоса — амулет Вяземских, защита от чужого гипноза и ядов; он тускло светился синеватым и гудел на частоте около тридцати герц, и затылок сразу отозвался на это поле нудной ноющей болью, но я сжал зубы и сдержал спазм, списав его в фоновый шум, как уже умел. Тело держалось вполсилы, без пика: живот пустой, ноги после болота ещё гудели, и я стоял так, чтобы в любой момент уйти, не потратив ни калории зря, прикидывая расстояние до дверей и тяжёлых ставней на окнах — если начнётся бой, на этих двоих у двери уйдёт секунд восемь, не больше. Крушить приказную палату я не собирался: слишком много сил уйдёт впустую.

Я просто сделал шаг к конторке дьяка.

— Я по делу Мирона Краева. Приказной Савелий записал его в беглые холопы Вяземских. Но Мирон свой долг на причале отработал полностью, расчёт закрыт.