Страница 29 из 81
Дьяк не спеша оторвался от бумаг. На его круглом жирном лице застыла сонная, сытая скука. Он неторопливо поправил серебряный перстень на мизинце, макнул перо в чернильницу и выжидательно уставился на меня.
— Имя? — дьяк спросил сухим, скрипучим тоном. — Из каких Родов будешь?
— Никаких, — ответил я. — Мой статус автономен.
Писарь пренебрежительно фыркнул, отложил перо.
— Голь безродная. Твой трёп в этих стенах ничего не стоит. Раз Вяземские требуют кабального обратно, значица, так тому и быть, закон за ними. У них есть бумага с родовой печатью, а у тебя один только пустой звон. Проваливай.
Я молча смотрел на его сытую жирную рожу и на стол перед ним — лист, бронзовую печать, плошку с огнём, — и спорить мне было не с кем и не о чём: у их порядка на входе стояла родовая печать, а у меня на запястье не стояло ничего, и моё слово без печати этот порядок просто не принимал, выкидывал как брак, не глядя. Дьяк тем временем придвинул к себе лист, поднёс над плошкой с огнём палочку сургуча, дал смоле стечь багровой каплей на бумагу и вдавил в неё бронзовую печать с колосом Вяземских; я смотрел, как капля ещё дымится и остаётся мягкой под металлом, и вот он весь их порядок в одном движении — пока смола тёплая, лист можно смять и переписать, а как застынет, он станет тем, что здесь зовут законом, и никакие мои слова эту корку уже не разогреют, потому что греть тут некому и незачем.
Дьяк равнодушно сдвинул лист на край прилавка и больше на меня не глядел.
— Всё, разговор окончен. Мирон теперь беглый должник. Завтра стражники выволокут его из твоей конуры, а тебя самого вздёрнут на площади за укрывательство чужого добра. Убирайся, пока я стражников не кликнул.
Из тени у дверей шагнул детина — в рост с притолоку, в плечах шире меня на две ладони, — и с сухим треском перехватил ясеневую дубину обеими руками, задышал тяжело, с присвистом, и уставился на меня в ожидании команды. Я глянул на дубину, на его стойку, на узкий проход между столами и сразу сложил расклад: прямой бой здесь — это пик, которого у меня сейчас нет, живот пустой, порез на руке горит, гликогена хватит секунд на восемь, а дальше — пол, и Мирона утащат раньше, чем я смогу встать. Так что я молча развернулся и пошёл к выходу, и сзади коротко, сыто хмыкнули в два голоса, но я уже не слушал — толкнул дверь плечом и вышел на деревянное крыльцо, и сырой ветер с реки сразу забрался под воротник. Я постоял пару секунд на скрипучем настиле и дослушал, как за спиной стих смех.
Через магистрат этот вопрос не закрыть — клейма у меня нет, а без клейма здесь со мной не разговаривают, только гнать; значит, следующий ход я делаю в обход магистрата, и думать об этом буду уже на ходу, а не стоя на ветру. Я спустился с крыльца, плотнее запахнул куртку и прижал раненую руку к груди, чтобы не тревожить порез, пошёл вдоль набережной, а пальцы в кармане сами нашли холодную рукоять ножа.