Последний

Глава 8. Мирон

Я вернулся в подвал бондарной мастерской глубокой ночью, когда уличный туман стал совсем плотным и сырым. Мирон спал беспокойно; его грудная клетка на вдохе издавала сиплый свист, но больной бок оставался относительно холодным, без признаков сильного воспаления. Ему требовалось несколько дней полного покоя и тепла. Но оставлять наше укрытие без всякой защиты было глупостью, так как ищейки Вяземских и дозорные Оболенских могли нагрянуть в любой момент. Я понимал, что обычная деревянная дверь не станет преградой для гвардейцев, поэтому решил соорудить примитивную сигнализацию на подступах к нашей конуре, используя то, что лежало во дворе мастерской. Я бесшумно выбрался в темный двор. За деревянным сараем валялся старый такелажный хлам, обрывки снастей и гнилые доски. Из этого мусора мне требовалось добыть надежный крепеж. Мое внимание привлек длинный кусок толстого пенькового каната трехпрядного плетения. Канат пропитали горячей смолой для защиты от гниения, так что его волокна потемнели и отлично подходили для скрытой работы в полумраке.

Я утащил канат в подвал и принялся аккуратно разбирать его на отдельные составляющие. Сначала я развил пряди, а затем начал распускать их на тонкие каболки, которые представляли собой прочные пеньковые нити. Это было грубое лубяное волокно конопли, обладавшее огромной прочностью. За полчаса кропотливого труда я получил около сорока метров тонкой, жесткой нити темно-серого цвета, которая была практически невидима в темноте подвала.

Я натянул эти пеньковые волокна поперек лестницы на высоте пятнадцати сантиметров от ступеней. Концы нитей я закрепил за кованые железные костыли, которые вбил прямо в щели между известняковыми блоками стен. Из старых чугунных обручей я согнул примитивные кольца и подвесил их к растяжкам в самых темных углах. Теперь любой посторонний шаг на лестнице неизбежно еще больше натянет скрытую пеньковую нить; металл сорвется и с грохотом рухнет на каменный пол. Механический сигнальный заслон был полностью готов. Мирон проснулся, когда я укладывал на место остатки железок и волокон. Он приподнялся на локте и бережно прижал ладонь к боку с повязкой. Его лицо все еще оставалось бледным, под глазами залегли глубокие темные круги.

— Зачем тебе эти пеньковые нити? — хрипло спросил он; его голос сильно дрожал от слабости.

— Это оборонительный заслон, — ответил я и сел на грязный ящик. — Расскажи мне, почему Вяземские так упорно пытаются вернуть тебя? Дело ведь не в пяти серебряных монетах твоего долга. Эта сделка не имеет смысла; Борис Вяземский потратил на поиски гораздо больше ресурсов. У них есть веская причина искать тебя.

Мирон опустил глаза и тяжело вздохнул. На его лбу выступил холодный пот от напряжения.

— Я не знаю, Эшер, — тихо проговорил он, кашляя в кулак. — Я обычный весовщик. Работал в нижних доках Рода на приемке барж. Никаких тайн мне не доверяли, я просто отмечал вес груза в приказных книгах.

— Вспомни последнюю смену перед твоим арестом, — потребовал я. — Любая деталь, которая выходила за рамки обычного протокола работы.

Любой сбой в отлаженной схеме всегда оставляет след, так что я молча ждал, пока Мирон соберется с мыслями; а тот долго тер лоб пальцами в сухой угольной пыли и со свистом втягивал воздух сквозь зубы — вспоминал.

— Т-три недели назад это было, как раз моя ночная смена на пирсе, — наконец выдавил он и опять покосился на запертую дверь. — Ошвартовали тогда к причалу плоскодонную баржу Вяземских — якобы с овсом. А на реке туманище стоял такой, что дальше вытянутой руки вообще ни черта не разглядеть. Я у тяжелых дубовых весов стоял, пока грузчики мешки на платформу набрасывали. И тут чугунный рычаг весов с лязгом как выстрелит вверх, до самого упора шкалы! Я ведь сразу смекнул: не весит стандартный мешок овса восемьдесят килограммов, у зерна плотность не та, оно легкое. Полез под настил разбираться, думал, шарнир заклинило. А там один мешок зацепился за окислившийся кованый костыль, ну и лопнул по шву. Только из прорехи посыпался вовсе не овес, а серая тяжелая руда — мелкая такая, вроде речного щебня. А на краю дощатого настила стоял господин в сером шерстяном плаще Белозерских и вполголоса препирался с Семеном, весовщиком нашим. Семен лицом серый стал, как зола — прямо смотреть страшно. Подскочил ко мне, руку до боли сжал и шепчет: убирайся, мол, домой от греха подальше и забудь вообще, что сегодня к весам подходил.

Мирон глухо закашлялся, согнулся пополам и вытер рот тыльной стороной ладони.

— А на следующий день меня перехватили прямо у ворот, — тихо добавил он. — Костоломы Вяземских избили до полусмерти, бросили в пустой лабаз и обвинили в краже зерна. Слушать мои оправдания никто не стал.

Я сопоставил факты в уме; картинка вырисовывалась предельно простая. Мирон случайно увидел то, чего видеть не должен был. Вяземские держали под собой только сельское хозяйство, так что появление тяжелой руды на их барже означало тайные дела с Глебовыми или Белозерскими в обход имперской казны. Если бы эти сведения утекли в магистрат, у Рода отобрали бы все речные причалы. Мирон не понимал значения этой контрабанды, но для хозяев он оставался опасным свидетелем. Выдуманный долг в книгах приказной избы служил лишь удобным прикрытием; так его могли законно вернуть под замок и тихо прирезать в лабазе. Теперь у Вяземских была веская причина убрать парня со сцены.

Мой собственный организм настойчиво требовал еды. На поддержание жизни мне требовалось более трех тысяч килокалорий в сутки, а после недавней ночной операции и долгой ходьбы с Мироном на плече запасы энергии упали до минимума. Оставлять напарника в подвале одного было опасно, но без хорошего куска мяса или жира я бы просто рухнул в голодный обморок при первой же стычке со стражей. Я оставил парню кувшин с чистой водой, проверил натянутые пеньковые нити на лестнице и бесшумно выбрался наружу. В мое отсутствие смысла в этой сигналке не было вообще, но по моим прикидкам выходило, что прямо сейчас гости еще не нагрянут.