Последний

Я добрался до нижних причалов у реки, где никто не спрашивал Родовые жетоны или проездные листы. Мелкие торговцы нанимали тут бесправных подсобников на один день и платили медными грошами. У дощатой пристани стояла баржа с каменной солью и тяжелыми чугунными чушками. Судовладелец в грязной безрукавке окинул меня ленивым взглядом и махнул рукой в сторону сходней. Таскать мешки было тяжело, но для моих затекших мышц эта работа стала хорошим прогревом. Я хватал по два мешка за раз, держал спину идеально прямо и переносил всю тяжесть тела на переднюю ногу; такая работа суставов берегла мышечный гликоген от лишнего распада.

Пока остальные грузчики тяжело дышали, хрипели и делали частые паузы, я двигался плавно и ровно. Мои уши улавливали их тяжелые вздохи, но мой собственный пульс не поднимался выше семидесяти ударов в минуту. Каждая ходка с пятидесятикилограммовым грузом забирала у меня около двух килокалорий. За всю смену мой организм потратил около четырехсот килокалорий сверх базовой нормы, но я выполнил норму за троих. Мои мышцы работали слаженно, я не тратил энергию на лишние движения.

Старик-судовладелец удивленно крякнул и высыпал мне на ладонь двенадцать медных монет вместо обычных четырех. Этого дохода вполне хватало на покупку еды. На местном рынке я купил каравай ячменного хлеба, большой кусок соленого свиного жира и чистую воду. Я вернулся в подвал и жадно съел хлеб с жиром; вкус пищи был простым, но мой желудок переварил ее без малейших проблем. Процесс распада углеводов и белков запустил восстановление сил, и мой дневной метаболический лимит в три тысячи двести килокалорий был успешно закрыт.

Заставил Мирона тоже проглотить хлеб с жиром, ему сейчас это было особенно нужно.

Пока разгружал баржи, слушал пьяную ругань у кабаков и расспрашивал извозчиков про ночную смену трехнедельной давности. Нужно было найти Семена — начальника весового поста, который выгнал Мирона с причала.

Зацепка вылезла у мясных рядов. Старый извозчик сплюнул в навозную жижу и буркнул, что Семена не видят уже недели две. Исчез прямо во время дежурства: ночью к его избе подкатила крытая повозка без родовой геральдики, погрузила всю семью и ушла на тракт. Утром за чугунные весы сел новый приказчик от Вяземских, а амбарные книги за прошлый месяц сгорели вместе с угловой конторой.

Контур закрылся. Весовщика вывезли, бумаги сожгли, а Мирон остался единственным, кто видел ночную разгрузку. Борис Вяземский приходил в бондарную лавку не за выдуманным долгом — ему требовалось ликвидировать последний источник утечки.

Я вытер смолистый пот со лба, скинул с плеча пустую рогожу и пошел к выходу с причала.