Последний

Глава 5. Человек без Рода

Мы добрались до убежища, когда туман окончательно поглотил соседние улицы. Это был глубокий подвал под бондарной мастерской на самой окраине кожевенного квартала. Хозяин лавки, старый бондарь с больной ногой, давно задолжал Мирону за какую-то старую услугу, так что пустил нас без лишних вопросов. Подвал пах мокрыми дубовыми опилками, кислым клеем и ржавым железом. Повсюду высились штабеля дубовых клепок, а в углах лежали обручи из дешевой низкоуглеродистой стали, покрытые бурым слоем окалины. Конденсат обильно стекал по неровным стенам из известняковых блоков, так что воздух в помещении казался невероятно тяжелым и влажным.

Я помог Мирону лечь на кучу сухой сосновой стружки в углу подвала. Он дышал ровно, латунная трубка работала исправно и отводила лишнюю кровь. Я пощупал его кожу вокруг раны. Температура была в норме, никакого воспаления не началось. Пульс держался в районе восьмидесяти пяти ударов, воздух шел глубоко, без опасных хрипов в груди. Мои внутренние системы зафиксировали медленный подъем сил. Уровень гликогена поднялся до тридцати двух процентов, но мышцы все еще требовали углеводов и белков для восстановления после рывка.

— Нам нужны документы, — сказал я и сел на пустую дубовую бочку. — Без подорожных листов мы не пройдем заставы. Нас сцапает первый же патруль.

Мирон со стоном вздохнул. Он берег ребра и старался лишний раз не тревожить бок с повязкой.

— Проезжую грамоту можно получить в приказной избе у старого моста, — тихо проговорил он. — Но это канцелярия магистрата. Туда без поручительства соваться бессмысленно.

— Я попробую, — решил я. Сиди здесь и не трогай фиксаторы на трубке.

Я вышел в город. Привратные заставы Оболенских пока не перекрыли этот район, так что я беспрепятственно добрался до приказной избы. По дороге я наблюдал за местными жителями. Плотные толпы рабочих двигались в сторону доков, все они выглядели изможденными, их лица казались серыми от постоянной работы в сырости.

Здание канцелярии построили из тяжелого серого известняка, швы между блоками давно поросли зеленым мхом. Внутри пахло дешевыми сальными свечами, кислыми чернилами и мокрыми шерстяными кафтанами посетителей. Вдоль стен тянулась длинная очередь из торговцев и крестьян. Все они тихо переговаривались, в зале стоял ровный гул. Я подошел к высокому столу из неструганого дуба, за которым сидел младший приказной писарь. Его пальцы были синими от чернил, а глаза глядели тупо и устало. Рядом с ним на столе лежали стопки грубой бумаги из льняного тряпья с неровными краями, а в глиняном стакане торчало несколько гусиных перьев.

Писарь как раз чинил одно из перьев маленьким ножиком. Его рука двигалась на редкость однообразно, он явно повторял эти жесты годами на своей унылой службе. Мой мозг не понимал слова «бюрократия» в его книжном значении. Вся эта возня виделась мне обычным протоколом опознания новых элементов внутри административной сети. Чтобы войти в локальную базу, требовалось подтвердить родовые маркеры или ввести системный код от главного управляющего узла. Обычные бумажные книги на столе я воспринимал как примитивные накопители информации с огромной задержкой отклика. Чиновник лениво зевнул, от него несло вчерашними кислыми щами и крепким махорочным перегаром.

— Чьих будешь, парень? — спросил он и обмакнул перо в роговую чернильницу. — Из каких земель прибыл? Какой Род за тебя слово замолвит?

— Мой идентификационный код — Эшер, — ровно ответил я. — Мне нужен проездной лист для движения по этому сектору.

Писатель замер. Рука с пером зависла над столом, и на серый бумажный лист шлепнулась жирная черная капля.

— Какое еще имя? — он нахмурился и зло размазал чернила грязным пальцем. — Я тебя по-русски спрашиваю: к какому Роду приписан? Чей ты человек? Вяземских? Белозерских? Кочетовых? Назови главу твоей семьи. Без этого я тебе даже клочка чистой бумаги не выпишу, закон не велит.

— Я не приписан к здешним Родам, — ответил я. — У меня свободный статус.

Этот бумагомарака злобно фыркнул. Он с силой швырнул гусиное перо на доски стола, так что чернильные брызги полетели прямо на его засаленные рукава. Он тяжело, со свистом задышал, а его круглая рожа на глазах стала наливаться багровой краской.

— Ты мне зубы не заговаривай! — рявкнул он на всю канцелярию. Из-за его крика мужики в очереди испуганно втянули головы в плечи. — Раз приписки нет, значит, ты бродяга. Беглый холоп или воришка. В книгах магистрата тебя нет. Ни в посадских тетрадях, ни в тяглых списках. Доходит до твоей пустой башки? Для закона тебя вообще нет на свете. Пустое место в реестре! Стража имеет полное право заковать тебя в цепи прямо у порога и продать на медные рудники Оболенских. Пошел вон, пока я стражников не крикнул!

Я замолчал. Спорить глупо. Этот человек — просто деревянный винтик. У него есть шаблон, шаг влево или вправо — и всё, в его голове ступор. Объяснять ему что-то было бесполезно.

Я развернулся и пошел к выходу. У порога приказной избы мужики в серых армяках яростно спорили из-за цены на овес. От них сильно несло дегтем, кислым потом и мокрой шерстью. Они стояли плотной группой и испуганно поглядывали на двух стражников с железными алебардами у ворот.

— Слыхали указ воеводы? — тихо говорил один из них, он постоянно оглядывался на стражников у ворот. — Со следующей недели всех безродных обяжут регистрироваться по новым правилам. Теперь каждого, кто не приписан к Великим Родам, будут заносить в особые списки под клеймо на левое запястье.

— Совсем воли лишают, аспиды, — злобно прошипел второй мужик и сплюнул на солому. — Оболенские совсем озверели: им на медные рудники за рекой позарез нужны дармовые рабочие руки, вот они и выметают из кварталов всех свободных парней под предлогом борьбы с воровством. Скоро вздохнуть без дозволения Рода нельзя будет; у меня зять на этих шахтах года не протянул, легкие кровью харкал от ядовитой зеленой пыли.

Всякого безродного теперь ждала петля или эти рудники, причем я отчетливо видел, как в городе с каждым днем закручивают гайки. Девять главных семей планомерно душили любого, кто пытался жить сам по себе: им требовалось послушное, бесплатное стадо для черной работы; обычный и вполне разумный способ удержать власть над территорией.