Страница 80 из 87
Сириус толкнул дверь и замер на пороге.
Римус Люпин сидел на краю широкой кровати, залитой солнечным светом. На нем была простая белая льняная рубашка, висевшая на исхудавшем теле, словно на вешалке. Но впервые… впервые за десятилетия на его лице не было той мертвенно-серой, болезненной печати приближающегося лунного цикла. Кожа не отливала желтизной. Морщины казались лишь следами усталости, а не мучительной болезни. Из комнаты полностью исчез тот неистребимый, горьковатый запах загнанного зверя, который всегда сопровождал Люпина.
Он был просто человеком. Исцеленным. Свободным.
Сириус открыл рот, чтобы сказать хоть слово, чтобы броситься к другу и сжать его в объятиях, но слова умерли в горле. Римус поднял голову. И в его теплых, карих глазах плескалась такая глухая, первобытная, разрывающая на куски тоска, что Сириус почувствовал, как земля уходит из-под ног.
В этих глазах не было радости исцеления. Там была смерть.
— Ты пришел в себя, — хрипло, едва слышно выдавил Сириус, шагнув в комнату и плотно закрывая за собой дверь, отсекая шум счастливого дома внизу.
Римус долго, мучительно долго смотрел на свои руки. Он медленно провел пальцами по предплечьям — кожа была чистой, старые шрамы от самоистязаний побелели, а новые не появились. Тело больше не отторгало само себя.
— Я помню всё, Сириус, — голос Люпина прозвучал пугающе ровно. И в этой ровности скрывалась зияющая катастрофа. — Каждый момент. Я помню, как ломались мои кости. Как тьма с чавканьем вытягивалась из моих легких. Но ярче всего…
Римус поднял взгляд, и на секунду Сириусу показалось, что он видит в нем отражение мертвого волка. Раненого, сломленного зверя.
— …Я помню твой запах, Бродяга.
Сириус отшатнулся, словно Люпин ударил его наотмашь. Лицо Блэка мгновенно побледнело, черты заострились, превратившись в посмертную маску.
— Ты не просто заманил меня в ловушку, — продолжил Римус, и его голос начал дрожать, срываясь на сдавленный, надломленный шепот. Глаза наполнились слезами, которые он даже не пытался скрыть. — Зверь… зверь был частью меня, Сириус. Я был там, внутри, запертый в собственном разуме. И я всё чувствовал его инстинктами. Я слышал твой зов. Мой волк… мой обезумевший, одинокий, обескровленный волк поверил тебе. Он почувствовал стаю! Он пошел за своим братом. Он обнажил перед тобой горло в знак абсолютной покорности, скуля от счастья, что он больше не один. А ты…
Римус задохнулся. Из его груди вырвался судорожный, болезненный всхлип.
— …А ты привел его к столбу. И надел на него цепи.
— Я спасал твою чертову жизнь! — отчаянно рявкнул Сириус, делая шаг вперед, словно пытаясь прорваться сквозь эту стену боли. В его собственных серых глазах стояли злые слезы. Грудь тяжело, прерывисто вздымалась. — Ты убил бы нас! Ты разорвал бы Лилит на куски! Ты бы убил Гарри! У меня не было выбора, Лунатик! Я должен был остановить тебя!
— Я знаю! — сорвался на крик Римус, вскакивая с кровати. Он схватился за голову, его пальцы судорожно впились в волосы. — Мой человеческий разум знает это, Сириус! Я безмерно благодарен вам, я обязан Лилит и тебе жизнью! Вы сотворили чудо! Но ты не понимаешь… ты не понимаешь, что ты сделал с моим разумом…
Римус тяжело осел обратно на матрас, сломавшись под тяжестью этого внутреннего раскола. Его плечи тряслись.
— Волк внутри меня умер с мыслью, что стая его предала. Его последний проблеск сознания — это нож в спину от единственного друга, — прошептал Люпин сквозь слезы, глядя в пол. — И эта звериная память, Сириус… этот животный ужас предательства теперь выжжен в моих человеческих нейронах навсегда. Когда ты сейчас открыл дверь и вошел в комнату, моя первая, инстинктивная мысль была не «это мой лучший друг». Это было…
Римус поднял на Сириуса абсолютно разбитый, уничтоженный взгляд:
— Это было: «он предатель. Беги».
Сириус медленно, словно у него разом выкачали всю кровь, осел на пол прямо у двери, прижавшись затылком к стене. Он подтянул колени к груди и закрыл лицо руками.
Его затрясло. Травма была обоюдной, и она резала по живому. Блэк помнил это так же четко. Животное нутро пса, Бродяги, скулило внутри него, сворачиваясь в клубок от ужаса и отвращения к самому себе за то, что он нарушил древнейший закон стаи. Собака обманула волка, сыграв на его отчаянии и одиночестве. Этот грех против звериной природы было невозможно смыть никаким исцелением.
Они сидели в светлой, залитой солнцем комнате, в доме, полном счастливых людей, — два изломанных, уничтоженных войной человека. Один получил долгожданную свободу, другой подарил её ему — но цена за это оказалась неподъемной.
Они выжили. Они убили проклятие. Но их братство, их стая, то единственное, что держало их на плаву со времен Мародеров и поддерживало в самые темные годы, была безвозвратно, навсегда расколота этим предательством.
— Прости меня — прошептал Сириус в звенящую тишину комнаты, содрогаясь от беззвучных рыданий, пряча лицо в ладонях. — Пожалуйста… просто прости.
Но ответом ему был лишь тихий плач свободного человека, который навсегда потерял свою стаю.
Ближе к полудню Джорджу и присоединившемуся к нему Фреду всё-таки удалось вытащить Лилит из мрачного дома.
Сад Кроули, заросший диким плющом и старыми розовыми кустами, сегодня казался удивительно приветливым под лучами теплого летнего солнца. Близнецы развернули бурную деятельность: они устроили целое представление. В ход пошли их новые, еще не запатентованные изобретения — миниатюрные фейерверки, рассыпающиеся в воздухе серебряными бабочками, искрящиеся цветы, которые меняли цвет от прикосновения. Фред жонглировал какими-то светящимися сферами, уморительно пародируя Перси, а Джордж сидел на траве рядом с Лилит, рассказывая ей небылицы с таким серьезным лицом, что удержаться было невозможно.
И Лилит сдалась.
Сначала это была лишь легкая, несмелая тень на губах, но затем она действительно рассмеялась. Тихим, бархатным, совершенно искренним смехом. Ветер трепал её волосы, и в этот момент она казалась такой живой, такой юной, сбросившей с себя тяжесть тысячелетних тайн.
Джордж смотрел на неё, забыв обо всем на свете. В его груди пели триумфальные фанфары. Да, он знал, что пока она относится к нему лишь как к близкому другу, якорю в шторме. Но он был уверен: этот смех — начало. Капля камень точит. Он отогреет её, он изменит всё. Он уже побеждал.