Страница 25 из 87
Глава 8: Тяжелое утро: мысли Гарри
Утро на площади Гриммо, 12, наступило без солнца. Серый, свинцовый рассвет с трудом пробивался сквозь засаленные шторы, но в самом доме казалось, что ночь так и не закончилась.
Особняк погрузился в удушливую, тяжелую тишину. Никто не хотел разговаривать. Любое произнесенное вслух слово казалось слишком громким, почти святотатственным на фоне того хрупкого равновесия между жизнью и смертью, которое установилось в доме. Все ждали пробуждения Лилит.
Каждый забился в свой угол, пытался занять себя хоть чем-то, лишь бы не оставаться наедине с гудящей в ушах тишиной. Гермиона вместе с Сириусом и Молли закрылись на кухне — там на медленном огне доваривалось сложное алхимическое зелье из крови Белого вожака, которое должно было окончательно выжечь проклятие из тела Джинни. Рон сидел на стуле возле сестры, уставившись неподвижным взглядом в пол, а близнецы молча, без привычных шуток, чистили от гари свои палочки в дальнем конце коридора.
Гарри сидел на широком деревянном подоконнике между вторым и третьим этажом, поджав колени к груди. Отсюда просматривалась дверь комнаты, где на узкой кровати лежала Лилит — бледная, забинтованная, едва дышащая.
В его голове царил полный хаос.
Гарри смотрел на плотно закрытую дверь и чувствовал, как внутри завязывается странный, горький узел. Это было сложное, отравляющее чувство, которому он долго не мог подобрать названия. *Зависть?*
Идея казалась абсурдной. Чему тут завидовать? Пятнадцатилетней девчонке, которая легла на стол с разорванными артериями и сломанными ребрами? Девочке, чей взгляд был холоднее азкабанского льда, а в руках вместо волшебной палочки сжимались окровавленные кинжалы?
И все же мысли Гарри невольно возвращались к профессору Дамблдору.
Профессор Дамблдор был официальным опекуном Лилит. Он лично привел ее, опекал, принимал участие в ее судьбе. И Гарри не мог подавить в себе эту детскую, въевшуюся под кожу обиду. Почему? Почему профессор не мог поступить так же с ним?
Гарри вспомнил свои десять лет в чулане под лестницей на Тисовой улице. Вспомнил донашиваемые за Дадли вещи, подзатыльники дяди Вернона, постоянное ощущение собственной ненужности и изоляции от всего мира. Дамблдор оставил его на пороге Дурслей с одной лишь запиской, обрекая на годы одиночества. Он никогда не был его опекуном, никогда не забирал к себе, держал на расстоянии и появлялся лишь тогда, когда от «Мальчика-Который-Выжил» требовались очередные подвиги.
*«Почему он не взял меня? Почему с ней все иначе?»* — билась в висках отравляющая мысль.
Но Гарри перевел взгляд на темные пятна крови на полу коридора, которые Сириус так и не успел оттереть, и горький узел внутри него немного ослаб.
Понимание пришло с неожиданной, почти леденящей трезвостью.
Гарри посмотрел на свои руки — сбитые костяшки, царапины, но живая, теплая кожа. И понял: ему, возможно, несказанно повезло.
Опекунство профессора Дамблдора над Лилит не было проявлением родительской любви или заботы. Это не была тихая гавань. Профессор не растил ее в тепле. Он выковал из нее идеальный, смертоносный инструмент. Холодный северный лед, безупречные боевые навыки, способность не раздумывая идти сквозь ад и вырезать стаю монстров ради клятвы — все это было ценой, которую Лилит заплатила за то, чтобы быть рядом с Великим магом? Из нее сделали оружие раньше, чем она успела узнать, каково это — быть просто подростком.
Дамблдор оставил Гарри у Дурслей, обрекая на чулан, но там, в этом чулане, Гарри сохранил способность сочувствовать, любить, жалеть и чувствовать чужую боль. Его не превращали в хладнокровную мясорубку.
Гарри тяжело вздохнул, уткнувшись подбородком в колени. Ему стало стыдно за свою мгновенную зависть. В этой тишине старого дома, слушая тяжелое, редкое дыхание Лилит за дверью, он осознал простую и страшную вещь: они оба были пешками на доске Дамблдора. Просто Гарри берегли как символ, а Лилит затачивали как клинок.
И прямо сейчас этот клинок лежал за дверью, сломанный и истекающий кровью, а они все могли лишь молча ждать, проснется ли она вообще.
Кухня на площади Гриммо, 12, окончательно превратилась в филиал преисподней.
К удушливому запаху гари и медикаментов примешалась густая, тошнотворная вонь гниющей магии и мертвой плоти. В центре длинного обеденного стола, расчищенного от бинтов и пустых флаконов, возвышалась отрубленная голова Белого вожака. Его пустые желтые глаза смотрели в потолок, а из оскаленной пасти на деревянную столешницу медленно сочилась черная густая слюна.
Северус Снейп склонился над мертвым монстром. Его лицо, освещенное лишь тусклым пламенем очага, напоминало посмертную маску — ни единой эмоции, только холодная, хирургическая сосредоточенность.
Сириус Блэк стоял в тени у дверного проема, скрестив руки на груди. Его одежда все еще была пропитана кровью Лилит. Он наблюдал, как Снейп, вооружившись узким серебряным скальпелем, с хрустом вскрывает утолщение на шее вожака, добираясь до ядовитой железы.
— Аккуратнее, Нюниус, — хрипло бросил Сириус, когда черная кровь брызнула на разделочную доску. — Это единственное, что может спасти Джинни.
Снейп даже не поднял взгляда. Он извлек пульсирующий, смолянистый сгусток плоти, опустил его в ступку и начал методично растирать пестиком.
— Ваша забота трогательна, Блэк. Если бы вы с таким же рвением следили за периметром защиты, мисс Уизли сейчас не гнила бы заживо в соседней комнате.
Сириус дернулся вперед, но промолчал, до боли сжав челюсти. Снейп был прав, и от этого становилось только тошнее.
— Мне нужна ее кровь, — внезапно произнес зельевар, пересыпая истолченную железу в кипящий котел. Жидкость внутри мгновенно окрасилась в цвет грозового неба и зашипела.
— Чья? Джинни?
— Лилит, — отрезал Снейп, поворачиваясь к Блэку. Его черные глаза сузились. — Яд этого Альфы — концентрированное проклятие. Чтобы стабилизировать антидот и убедиться, что он не убьет девчонку Уизли при первом же глотке, мне нужен образец крови той, кто принял укус Альфы, но не начал трансформироваться.
Сириус нахмурился, но спорить не стал. Он подошел к раковине, где лежали брошенные в спешке инструменты, и взял небольшой стеклянный флакон, на дне которого плескалась густая, неестественно темная кровь Лилит, собранная во время обработки ее ран.