Коронация

Глава 28 Хозяин Москвы

Девятнадцатого мы поехали в Старо-Екатерининскую больницу, и дядя поехал с нами.

Я не звал его и не отказывал; он приехал к подъезду, когда закладывали, и сел в свою карету, и мы поехали двумя экипажами, как ездят люди, которым надо в одно место и не о чем говорить по дороге.

В больнице лежали двадцать девять человек с поля. Прочих развезли по домам ещё восемнадцатого, а этих оставили — тех, у кого рёбра и у кого переломы.

Мы обошли две палаты.

Обходить палаты я не умею. Сказать там нельзя ничего, кроме двух-трёх слов, известных заранее обеим сторонам, и дело вовсе не в словах, а в том, что человек, лежащий на спине, видит вошедшего снизу, а вошедший видит его сверху, и переменить этого нельзя ни доброжелательством, ни тем, что присядешь на край.

Палаты были чистые, и пахло в них карболкой и мокрым полом, и окна стояли открытыми, потому что день был жаркий.

Женщина у окна, с перевязанною грудью, на вопрос, как её положили, ответила, что положили хорошо и что ей ничего не надо; и после того, когда я уже отошёл к следующей койке, сказала соседке — не таясь, но и не в мою сторону, а просто вслух, как говорят при том, кого не считают участником разговора, — что вот и государь приезжал, а Матрёны нет.

Матрёна была одна из четырёх.

Я не обернулся и не переспросил, и до сих пор не знаю, слышал ли это дядя.

В коридоре, между палатами, он сказал первое за день:

— Ваше величество, я готов говорить, когда вам будет угодно.

— Завтра.

Двадцатого мы разбирали журнал до конца, и разбирали втроём: дядя, Свешников и я.

Сто двадцать записей за сутки; из них к делу шли одиннадцать.

Я не стану излагать всех. Скажу, что доказанного вышло больше, чем недоказанного, и назову то и другое.

Доказано, что распоряжение о задержании раздачи до высочайшего прибытия писано по церемониальной части и отменено мною в четыре часа три минуты, и что до седьмого места отмена дошла, а до восьмого — нет, и не по чьему-либо умыслу, а потому, что смотритель стоял не там, где значился.

Доказано, что околоточный надзиратель Кузьмин в пять семнадцать открыл шесть буфетов чужого ведомства, назвав себя, и что действовал он по третьему случаю росписи, разосланной в апреле по частям.

И доказано, что в пять двадцать великий князь Сергей Александрович, находясь на поле, велел открыть южные буфеты, и что в пять тридцать середина поля тронулась в обе стороны.

Не доказано, отчего у северных буфетов пошёл слух, будто у соседей уже дают, — источника нет и не будет.

И не доказано, было ли в приказе о южных буфетах что-нибудь, кроме желания оттянуть напор.

Последнее я сказал вслух, и дядя ответил на это ровно:

— Не было. И это хуже, а не лучше.

— Отчего хуже?

— Оттого, что если бы был умысел, его можно было бы наказать и тем кончить. А тут наказывать не за что и переменять некого: всякий на моём месте, с севером перед глазами, отдал бы тот же приказ. Стало быть, дело не во мне.

— А в чём?

— В том, что я стоял там, откуда виден север, и отдал приказ на юг. Юга я в ту минуту не видел и видеть не мог.

Решение я объявил двадцать шестого, и объявил его в той форме, в какой оно и стоит теперь в бумагах.

Именным указом великий князь Сергей Александрович назначен командующим войсками Московского военного округа.

Тем же днём он уволен от должности московского генерал-губернатора — с оставлением в звании генерал-адъютанта, в списках полков, членом Государственного совета и во всех прочих должностях и званиях.

Округ ему. Город — нет.

Я взвешивал это шесть дней.

Отставить его вовсе значило объявить всей России, что в московской беде, которой не случилось, виноват брат покойного государя, — и объявить это ровно тогда, когда в Москве только что раздали пятьсот тысяч подарков и никто ни о какой беде не знает. Оставить как было значило сказать людям, писавшим карандашом на обороте лавочных счетов, что записанное ими ничего не весит.

Округ есть должность настоящая и почётная, и в ней он на своём месте: он военный человек и был им прежде, чем сделался управителем города. Городская же власть отходит по закону тому, кому следует, и отходит без слова о причинах.

Причина стоит в журнале, и журнал остаётся у меня.

Дядя выслушал указ стоя и не сказал ни слова, покуда я не кончил.

— Округ я приму, — сказал он потом. — И приму с благодарностью, о которой прошу не спрашивать, потому что она не та, какую вам приятно было бы услышать.

— Я не спрашиваю.

— И ещё одно, ваше величество. Вы полагаете, что делаете это без унижения. Вы делаете это без унижения публичного. Всякий человек в Москве, который умеет читать указы, прочтёт оба и сложит их между собою, и через неделю в городе будут знать, что́ это было. Это не упрёк. Это чтоб вы не считали, будто оно прошло незаметно.

— Я и не считаю.

— Хорошо, — сказал он. — К какому числу сдавать дела?

— К первому июня.

— Успею.

Двадцать седьмого приехали дядя Владимир, дядя Алексей и дядя Павел.

Приехали втроём и без предупреждения, и вошли вместе, и старший говорил один, а двое стояли.

Смысл сказанного был тот, что решение моё есть решение против семьи; что Сергей Александрович есть брат покойного государя и мой дядя; что в Москве не случилось ничего и, стало быть, отбирать город не за что; и что ежели государь начинает с того, что снимает великих князей по частным бумагам, то следующий разговор будет уже о них самих.

Дядя Владимир говорил спокойно и ни разу не повысил голоса, и в конце положил на стол три листа.

Три прошения об отставке от занимаемых должностей.

Я их не взял и не прочёл, а сказал, что прочту, если они будут поданы порядком, через кого следует, и что положенное на стол в частном разговоре бумагой не является.

— Ники, — сказал дядя Владимир, — ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

— И что об этом будут говорить?

— Об этом будут говорить, что я снял Сергея Александровича за Ходынку. Это неправда, и мне будет нечем возразить, потому что правда лежит в тетради, которой я никому не покажу.

Они простояли у меня час с четвертью.

Я не переменил ничего и не уступил ни в чём; и когда они вышли, я довольно долго сидел и думал не о Москве и не о Сергее Александровиче, а о том, что теперь всякий разговор с этими тремя будет начинаться с двадцать седьмого мая.

Три листа они забрали. Порядком их никто не подал.