Коронация

— Из этого следует, что опровергать вам нечем и не для чего, и что я не знаю, чем это заменить. Я говорю вам то, что знаю, а не то, что вам нужно.

Дальше мы искали не слова, а действия, которые проверяются в тот же день.

Их вышло не так много, как хотелось, и ни одно не было моим: все они были уже кем-нибудь предложены прежде меня и кем-нибудь отвергнуты.

Начали с того, что лежало у московского городского головы. Константин Васильевич Рукавишников ещё зимою предлагал раздавать подарки не в одном месте, а в нескольких по городу, и получил отказ: Особое установление в содействии города не нуждалось и объявило, что сделает всё само. Я велел поднять эту переписку, и она нашлась, и отказ в ней был изложен в двух строках, вежливо и окончательно: в содействии не нуждаемся, всё сделаем сами.

Подпись под отказом стояла та же, что после стояла под афишей.

Раздача в нескольких местах не есть обещание. Это вещь, которую человек проверяет ногами: пошёл, поглядел, увидел столы и людей при них — и убедился, что Ходынка не единственное место на свете, где ему что-то дадут.

Дальше пошли в бумаги самого Особого установления, и там нашлось такое, чего никто из нас не искал.

Раздачу назначили на десять часов утра. В восемьдесят третьем году, при коронации покойного государя, на том же поле раздавали с шести, и пришло тогда тысяч двести, и обошлось. Я спросил, отчего перенесли на десять.

За ответом послали к тому, кто это назначал.

Действительный статский советник Бер приехал к семи и вошёл в комнату человеком, у которого дела идут хорошо, и это была правда: у него они шли хорошо. Он и объяснил, не запнувшись и не потрудившись подумать.

Перенесли затем, чтобы народ лучше оценил подарки.

В шесть утра, объяснил он, темно, не видно убранства и флагов; к десяти человек лучше разглядит поле и подарок.

— Вы это на бумаге писали?

— Никак нет, ваше величество. Это же не резон для бумаги, это соображение.

Я записал слова Бера дословно: «чтобы народ лучше оценил подарки». Они заняли одну строку. Рядом лежала афиша: десять часов утра, буфеты, сторона подхода и всё прочее, что должно было сделать день торжественным.

Человек из-под Клина шёл четыре дня, а мы прибавили ему четыре часа ради флагов. Я зачеркнул десять и написал шесть: два слова на бумаге отнимали у ночи четыре часа.

Под записью Бера я приписал: «Ночь на поле не есть свойство народа. Ночь на поле есть следствие того, что кто-то захотел, чтобы народу было торжественнее».

И тут Сергей Александрович сказал, что шесть часов помогут не всем.

— Московский встанет в четыре и придёт к шести. А человек из-под Клина придёт, когда придёт, и всё равно заночует: деваться ему некуда.

И оттого семь мест сделались из полезного необходимыми: тому, кто пришёл заранее и стоит у поля, надобно, чтобы у него была вторая дорога, а не второй час.

Я велел прибавить к семи местам восьмое — у самой Тверской заставы, там, где приезжие входят в город, — и раздавать в нём с вечера семнадцатого, не дожидаясь восемнадцатого вовсе.

Бер сказал, что этого не успеют.

— Успеете. У вас пятьсот тысяч узелков и четыре дня.

Оставалась четвёртая фраза. Я запретил печатать указание направления: сказать, откуда подходить, значит сказать, где встать; где встали, там и надавят.

Власовский возразил: если направления не указать, люди пойдут как попало и полезут где придётся.

— Они и без нас пойдут как попало, — сказал я. — Разница та, что теперь они пойдут как попало по своей воле, а не по нашей афише.

Цену назвал Власовский, тем ровным голосом, каким люди его должности говорят неприятное.

— Ваше величество, вы объявляете городу, где будут столы, в котором часу и сколько при них людей. Это сведение нынче утром знали в трёх местах. К вечеру его будет знать всякий, кто захочет.

— Договаривайте.

— Договаривать нечего. Москва с восемьдесят первого года состоит на усиленной охране без перерыва. Не оттого, что кто-то боязлив, а оттого, что деда вашего убили на набережной среди дня, и с тех пор порядок исходит из того, что это возможно. Вы сейчас печатаете для такого человека расписание и карту.

— И что бы вы делали, если бы решали вы?

— Я бы не объявлял ничего. И разбирался бы на месте.

— Отчего?

— За необъявленное не отвечают заранее.

Он подумал и прибавил ещё одно.

— Есть вторая цена. Покуда порядок не объявлен, всякое неудобство есть неудобство. Как объявлен — всякое неудобство есть нарушение. И всякий знает, чего не исполнили.

— То есть?

— Вы раздаёте городу мерку. Ею вас и смерят.

— Что вам для этого нужно?

— Приказ, ваше величество. Письменный и за вашей рукой, а не за моей. Устно я исполню то же самое, но отвечать за раскрытие порядка должен тот, кто его раскрыл.

Я подписал ему приказ в тот же час.

После я думал не о человеке с бомбой, а о втором доводе Власовского.

Весь год я давал вещам меру. Теперь понял: розданная мерка работает в обе стороны.

Это тоже пошло в журнал, тем же порядком: час, имя, существо.

За полтора года журнал перемен стал местом, где хранятся несогласия тех, кто после исполняет решение. Задумывал ли я это, не знаю.

Оставалось довести всё это до людей, и тут выяснилось, что канал у нас уже есть и что он вторые сутки ездит по Москве.

Одиннадцатого, двенадцатого и тринадцатого по городу разъезжали герольды с объявлением о короновании. Это старинный обряд и обряд великолепный: золотое платье, круглые шляпы с перьями, трубы впереди, конвой, остановка на площади, чтение с возвышения, — и одиннадцатого числа они раздавали в руки красиво отпечатанные листы, и брали их даже те, кто читать не умеет, потому что лист с царским гербом сам по себе вещь.

Всё это ехало по Москве и объявляло одно: что коронование будет.

Я велел прибавить к этому объявлению ещё одно.

Граф Воронцов-Дашков возразил, и я выслушал его до конца. Обряд объявления о короновании есть часть коронационного чина, и вкладывать в него распоряжение о раздаче колбасы и кружек — значит смешивать то, чего смешивать не следует; герольд, читающий с возвышения про шесть часов утра и про столы в Хамовниках, перестаёт быть герольдом и делается глашатаем при полиции.

— Именно так, — сказал я. — И сделается им на два дня.

Он не согласился и просил внести своё несогласие в журнал. Час, имя, существо.