Коронация

Глава 24 Слух

Одиннадцатого мая с утра принимали послов, и это заняло весь день до четвёртого часа.

Приём иностранных посольств есть работа, в которой ничего нельзя сделать своими словами: всё сказанное сказано за тебя, и твоё в ней одно — не перепутать, кому какое лицо. Погода в тот день стояла прелестная, и я первый раз за неделю утром гулял свободно, а к вечеру собралась гроза, первая в году, и била она долго и без дождя, одними зарницами над Кремлём.

Между приёмом и грозой я принял министра двора.

Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков докладывал по своему ведомству, и я сказал ему, что желаю говорить о слухе.

Он спросил, о котором.

— О том, который дошёл до меня десятого утром. Четыре фразы. Извольте выслушать все четыре.

Я прочёл ему четыре фразы, накануне записанные дословно.

Граф выслушал и сказал, что первые три суть обыкновенная деревенская молва, какая ходит перед всяким большим днём, и что бороться с нею — значит придавать ей вес.

— А четвёртая?

— А четвёртая, ваше величество, есть чистая правда.

Он объяснил: сто двадцать буфетов из полутораста стоят со стороны Москвы, лицом к пришедшим. Кто стоит против буфета, тот получает первым.

— Кто-нибудь это печатал?

— Полагаю, что нет.

Я велел проверить.

Проверили к ночи, и это заняло меньше суток: искать пришлось недалеко.

Свешников принёс проект афиши, приготовленный Особым установлением к выпуску. Афиша была одна, и выпустить её предполагали семнадцатого, накануне.

Я прочёл афишу и перечитал строку: подходить к месту раздачи со стороны Тверской заставы.

— Кем?

— Особым установлением. Бер.

— Когда писано?

— В апреле.

— А печатать?

— Семнадцатого. Накануне.

— Стало быть, прочтут её в день, когда идти уже поздно.

Свешников промолчал. Промолчал и я.

Я сидел с этой бумагой довольно долго.

Фраза, указывавшая человеку, что делать ногами, родилась в канцелярии и должна была быть напечатана за сутки до дела, когда менять уже поздно.

Я искал в слухе умысел и нашёл ведомость.

— Пётр Иванович, где ещё сказано, откуда подходить?

Свешников поднял всё, что было, и к ночи доложил: больше нигде. Ни в одной бумаге, ни в одном распоряжении, ни в чьём донесении. Одна эта строка на одной этой афише, которой ещё нет.

Но слух её уже нёс.

За неделю до печати строка пошла по городу устами. Афишу обсуждали и показывали; к третьему пересказу «подходить со стороны заставы» превратилось в «стоять против буфета».

Я велел афишу не печатать вовсе и назначил разбирать дело до обедни, в шестом часу.

С четырёх утра шёл дождь, и назначенный на этот день церковный парад по той же причине отменили, так что утро у меня выходило пустое, чего в те дни не случалось ни разу.

Двенадцатого, в шестом часу утра, собрались у меня в Нескучном: граф Воронцов-Дашков, Сергей Александрович, обер-полицмейстер Власовский, вызванный по моему приказанию, и Свешников с бумагами.

Начали с очевидного, и очевидное предложил Власовский.

Напечатать опровержение. В «Московском листке», у которого читателей больше всех и читают его как раз извозчики, лавочники и деревенские; в «Московских ведомостях» для порядка; и отдельною афишей по частям города. Написать прямо: подарков заготовлено с избытком, никаких билетов нет и не было, буфетчики под присмотром, приходить можно спокойно и не с ночи.

— Сколько выйдет к людям?

Власовский сказал, что «Листок» печатает тысяч до сорока и что через день сведение будет знать вся Москва.

— Вся Москва, которая читает.

Он не стал спорить.

Мы посчитали иначе, и считать пришлось не по головам, потому что счёта грамотности по Москве нет ни у кого: перепись только назначена и будет ещё не скоро, а что известно по рекрутским спискам, то известно про рекрутов. Считали по домам. У всякого дома есть дворник; у дворника бляха с номером и домовая книга; дворник читает или не читает, но всё, что ему сказано, он к вечеру перескажет во дворе. Считали по фабричным конторам, по артельным старостам, по трактирам, по рынкам. Выходило, что печатное доходит до города за сутки, а до пришедшего пешком из-под Волоколамска не доходит вовсе, потому что он не в Москве живёт, он в ней ночует на земле у поля, газет не покупает и дворника у него нет.

Сергей Александрович дослушал и спросил не о том, о чём спрашивали до него.

— Ваше величество, дело не в том, кто прочтёт. Дело в том, что вы собираетесь напечатать.

— Что подарков хватит.

— А это про восемнадцатое число. Стало быть, до восемнадцатого проверить нельзя, а восемнадцатого уже поздно. Вы предлагаете человеку поверить бумаге на слово в том самом, ради чего он и идёт.

Он говорил ещё долго, и говорил не общее.

В шестьдесят первом году в селе Бездна Казанской губернии прошёл слух, что настоящую волю от народа скрыли, а объявленную подменили, и что в напечатанном манифесте её надобно вычитывать между строк, — и нашёлся человек, который взялся её оттуда вычитать. Разъясняли всем порядком, каким только можно разъяснить: чиновники по должности, священники с амвона, печатное слово с гербом. Не помогло ни одно из трёх, ибо все три исходили ровно от тех, кого и подозревали в подмене, и собралось до десяти тысяч человек, и кончилось тем, чем кончилось.

Четыре года назад была холера, и по всей империи шёл слух, что доктора отравляют воду в колодцах, морят больных в бараках нарочно и выкапывают мёртвых для каких-то своих надобностей. Разъясняли и тогда, и разъясняли много, и печатали разъяснения, и посылали объяснять людей с крестом и людей с погонами. В Ташкенте не помогло, и там был один из самых больших бунтов за всё царствование отца; в Юзовке не помогло тоже.

А в Хвалынске, тем же летом того же девяносто второго года, дело кончилось хуже всего.

В Хвалынске толпа гнала врача, а женщина кричала, что он обрызгал стены и после умерла её дочь. Врача убили, затем разграбили богатые дома.

Дядя кончил и некоторое время молчал.

— Я не пугаю вас и не предлагаю искать образец. В дознаниях нет ни одного случая, где слух опровергли печатным, с амвона, через волостных или лично.

— А чем они кончались?

— Тем, что слух переставал быть нужен. Или толпа получала то, за чем шла, или получала другое занятие, или расходилась от дождя. Опровержением не кончился ни один.

Я спросил, что из этого следует.