Коронация

Глава 21 Дом

Церемониал напечатали двадцать четвёртого апреля, и с этого дня наш дом перестал быть нашим.

Печатают его в «Правительственном вестнике» и рассылают отдельными оттисками, и в нём расписано по дням и часам всё, что произойдёт с шестого мая по двадцать шестое, включая то, где кому стоять и в каком порядке идти. Он невелик — листов около сорока, — и в нём нет ни одного распоряжения, обращённого ко мне лично; я в нём стою не как лицо, а как место, к которому съезжаются прочие.

Читал я его дважды: первый раз как всякую бумагу, второй — ища в нём её.

Нашёл в трёх местах.

Четырнадцатого, при шествии из собора, она идёт за мною, и шлейф несут семь камергеров. Четырнадцатого же, за обедом в Грановитой палате, стол накрыт на три прибора на возвышении, и в церемониале расписано, кто где сядет: матушка по правую руку от меня, Аликс по левую. И девятого, при торжественном въезде, она едет в карете, а я верхом.

Правая рука и левая — вещь не мною установленная и не в этом столетии, и всякий, кто станет искать в ней обиды, обиду найдёт, а объяснения не найдёт никакого, ибо объяснение одно: так стоит в церемониале, а в церемониале так стоит оттого, что вдовствующая императрица есть вдова покойного государя.

Я это прочёл, отметил про себя и перевернул лист.

В конце помещено предписание, из-за которого дом и опустел: всем лицам, участвующим девятого мая в церемонии торжественного въезда, надлежит прибыть в Москву не позже пятого числа.

Лиц этих у нас в доме одиннадцать, считая тех, кто едет при них.

Двадцать девятого апреля начали укладывать.

Я не знал прежде, из чего состоит переезд двора, и не имел случая узнать, ибо переезды в моей жизни делались сами: я приходил, и вещи были там. В этот раз укладывали при мне и подле меня, ибо кабинет мой в Александровском дворце проходной и вещи носили через него.

Из разговоров, которых я не мог не слышать, выяснилось следующее.

Отдельно везли нужное к девятому и к четырнадцатому. Мундиры и платья шли в особых сундуках, обувь описывали по дням, ордена и цепи принимал камер-фурьер под расписку. Ехали и гладильщицы: брать московских было нельзя.

Отдельно ехали образа в ящике, который нельзя ставить на бок; отдельно — лекарства с человеком, отдельно — почта со своей эстафетой.

Всякая опись подписывалась двумя, и вторая подпись была не для порядка: за пропажу вещи из описи отвечает не тот, кто клал, а тот, кто принял, и это правило заведено не мною и не в этом веке, и оно единственное во всём деле, которое мне понравилось.

Сундуков вышло около семидесяти.

Я спросил, сколько из них моих, и мне ответили — девять.

Из одиннадцати лиц четверо были придворными чинами, двое статс-дамами; остальные — камер-фурьер, люди при гардеробе, доктор и няня. Каждый был нужен для своей строки церемониала.

Я это к тому, что дом наш держится не на нас, а на этих одиннадцати, и когда их вынули, дом стал разбираться сам собою, как разбирается всякая постройка, из которой вынули стойки.

Тридцатого была примерка, и Аликс попросила меня прийти, что случалось редко и всегда означало не то, что мне будут показывать наряд, а то, что ей нужен свидетель.

Платье это из серебряного глазета, тяжёлое само по себе, а с приборами и шитьём весу в нём около двадцати пяти фунтов, то есть больше, чем в казённой винтовке с патронами. Мантия к нему идёт отдельно и весит ещё на треть больше того, и несут её сзади семь человек, и семеро эти должны идти шаг в шаг, ибо если один запнётся, то натянет всю мантию на плечи той, кто в ней.

Шили его с февраля, и всю зиму раз в неделю к нам ездили на примерку, и я об этом знал ровно столько, сколько знает всякий муж: что ездят, что долго и что после примерки она усталая.

Теперь я это увидел.

Комнату для примерки приготовили большую, вынесли из неё лишнее и поставили посередине помост в две ступени, ибо подол надо смотреть кругом и снизу. Пришли трое от портного, две статс-дамы и женщина, которая одна во всей России умеет прикреплять малую корону, и её выписали затем, чтобы попробовать шпильки на причёске.

Мантию в тот день надевали в первый раз.

Её вносили вчетвером и держали на весу, покуда две женщины прикрепляли к плечам, и я стоял в трёх шагах и видел, как у Аликс, когда груз лёг, чуть подались вперёд плечи и она это тотчас поправила.

Потом её попросили пройти.

Она прошла от окна до дверей и обратно, а семеро шли позади, и на обратном пути один сбился на полшага, и мантия дёрнулась, и Аликс остановилась и переждала.

Мантия эта шьётся не для того, чтобы её носили, а для того, чтобы её видели сзади и сверху, из окон и с колокольни, и потому она длинна и потому её несут. Никакого способа надеть её и пойти одной не существует, и никогда не существовало, и всякая государыня, надевавшая её за двести лет, шла с семью человеками позади и не могла ни ускорить шага, ни остановиться по своей воле, ибо семеро идут по счёту, а не по ней.

Потом пробовали шпильки.

Малую корону крепят золотыми шпильками. Волосы у Аликс тонкие и гладкие, корона тяжела, и всякое движение головы отдаётся в креплении. Пробовали трижды; на третий раз женщина сказала, что в Москве переделает под тамошнюю причёску.

— А если всё-таки съедет? — спросила Аликс.

— Не съедет, ваше величество.

— Я спрашиваю: если.

Женщина подумала и ответила честно:

— Тогда поправить нельзя. Руками до неё нельзя дотронуться при народе.

Портной сказал, что это дело привычки и что к четырнадцатому все привыкнут.

— Сколько раз мы это пройдём? — спросила она.

Ей ответили, что в Москве будет проба, и не одна.

Снимали долго, вчетвером и на весу. После Аликс села, помолчала и спросила, сколько идти от Красного крыльца до собора.

Я сказал, что немного, минут восемь или десять, и что мерили не я, а комиссия.

— А стоять сколько?

— Три часа.

— В нём?

— Мантию снимут при входе. Платье останется.

Она подумала и сказала, что три часа выстоит, и примерила это к себе так, как примеривают верёвку к грузу.

А потом сказала ещё одно, тем же голосом:

— И за все три часа мне не надо будет сказать ни слова, ты знаешь?

Я знал: мне чин разбирали по частям, ей показывали только её действия.

Государыня-супруга в этом чине не говорит вовсе. Ни разу. Государь говорит четырежды.

— Знаю, — сказал я.

— Я не жалуюсь. Я спросила, знаешь ли ты.

Первого мая решали Ольгу.