Коронация

Ей шёл седьмой месяц. Надо было сразу решить, везти или оставить: от этого зависели люди, комнаты и порядок дня.

Собрались вчетвером: Аликс, я, доктор и няня.

Стояли. Сесть было не на что: кресла увезли третьего дня.

Доктор был против дороги.

— Отчего?

— Ночь в вагоне, ваше величество. И Москва в эти дни.

— Что Москва?

— Народу много. Хворь ходит.

Няня сказала, что дитя привычно и дорогу выдержит.

Доктор сказал, что выдержит и что дело не в том.

— А в чём?

— В Петровском дворце три дня. Потом Кремль. Комнаты холодные.

— Топят?

— Топят. Дом старый.

Я спросил, что он предлагает.

— Оставить.

— На сколько?

— На двадцать дней.

Аликс до тех пор не сказала ничего. Теперь спросила, где она будет двадцатого числа.

Ей ответили, что двадцатого будет бал у французского посла.

— А четырнадцатого?

— Четырнадцатого коронование и обед.

— А шестнадцатого?

Ей стали перечислять, и она слушала до конца, и, когда кончили, сказала, что за двадцать дней увидит дочь, если считать по этому расписанию, четыре раза по четверти часа.

— Стало быть, разница между «везти» и «оставить» есть час.

Никто не возразил.

Я спросил, что она решает.

— Везти, — сказала она. — Из-за часа.

Так и повезли. Я тогда счёл это неразумным.

Второго мая, среди сундуков, пришла бумага от Витте.

Свешников внёс её вместе с прочими срочными и положил третьей, и я до неё дошёл в шестом часу, когда через кабинет несли зеркало.

Проект денежной реформы лежал в Государственном совете. Большинство высказалось против, и провести дело обычным порядком Витте не мог; он просил указаний.

В такой просьбе было второе дно: государево указание переносило ответственность на государя, молчание оставляло Витте свободу действий.

Разобрать это можно было двумя способами.

Первый способ — затребовать список противников, разобрать доводы и понять, кто говорит за себя, а кто за поместное дворянство, выигрывающее от дешёвого рубля. На это нужны были недели три и свободная голова.

Второй — назначить срок.

Свободной головы у меня не было, а срок был; я выбрал срок.

Я взял перо и написал три строки.

Первая: до коронации дела не поднимать вовсе. Вторая: списка высказавшихся против не подавать мне до осени. Третья: к первому октября представить, а до того ни бумаг, ни разговоров.

Дольше всего я просидел над второю строкой, и её же после переписывал.

Поимённый список, поданный государю, живёт долго. У министра это протокол; на моём столе — перечень людей, бывших против меня. Всякий из них свяжет с ним будущую немилость, даже если связи нет.

Я написал: не подавать до осени. Не хочу превращать несогласие в вину.

Приписку эту я через год нашёл и перечёл, и перечитывал после не однажды, потому что двадцать первого мая, в Москве, я всё-таки потребовал этот самый список и Витте подал его. Он понадобился мне на четверть часа; после этого я велел оставить его в деле Государственного совета, где несогласие ещё было несогласием, а не в моей тетради.

Что переменилось за девятнадцать дней, здесь ещё не место излагать.

Я перечёл написанное. Оно было верным по существу, коротким по форме и не содержало ни одного слова, которого нельзя было бы напечатать.

Я подписал и отдал Свешникову.

Под нею лежала бумага из Азиатского департамента, которую я прочёл невнимательно.

Переговоры с Ли Хунчжаном шли помимо меня. Предварительно согласовали дорогу через Маньчжурию, полосу с нашей полицией и охраной и обязательство защищать китайскую территорию от Японии.

Внизу приписано, что подписание, буде оно состоится, приурочивают к коронационным дням.

Я прочёл это стоя между сундуками и вернулся к бумаге о шатрах: шатры были на этой неделе, Маньчжурия — в мае.

Он ушёл, а зеркало всё ещё несли, и несли его двое, и оно было большое, и в нём проехала по стене вся комната.

Аликс стояла в дверях. Я не знаю, сколько она там стояла.

— Что это?

— Витте. Просит указаний.

— И что ты ответил?

— Что до осени не решу.

— Хорошо, — сказала она и пошла дальше.

Вечером третьего мы остались вдвоём — впервые за ту неделю, и остались не оттого, что нашли время, а оттого, что вещи кончились и носить стало нечего.

Комната была почти пуста. Со стен сняли всё, кроме одного, и оставшееся висело криво.

За весь тот год я не сделал ни одной вещи, за которую мне было бы стыдно перед нею, и ни одной, о которой стоило бы сказать, что я сделал её для неё. Я не грубил, не отсутствовал сверх службы, не забыл ни одного числа из тех, что записывают в календарь, и в ноябре, когда родилась Ольга, просидел под дверью всё, что полагается просидеть. Счёт, который она мне предъявила, не составлен ни из чего такого. Составить его из проступков было бы легко: всякий проступок я разобрал бы по частям, назвал бы причину и предложил бы средство.

Она села напротив и сказала:

— Я хочу тебе сказать одну вещь, и ты не отвечай сразу.

Я сказал, что не буду.

— Ты сегодня ответил Витте четырьмя словами. И мне ты сегодня отвечал так же. Не грубо. Коротко и по существу. Ты весь этот год так отвечаешь.

Я хотел сказать, что у меня иначе не выходит, и не сказал, потому что обещал не отвечать сразу.

— Я долго думала, отчего мне это тяжело, и придумала. Свешников этому рад. Ему коротко и по существу — лучшее, что может быть, потому что у него дело и ему нужен ответ. А у меня дела нет. Мне ответ не нужен. Мне нужно, чтобы кто-нибудь в этом доме говорил со мною не для того, чтобы решить.

Я спросил, чего она хочет.

— Вот видишь, — сказала она. — Ты и сейчас спросил, чтобы решить.

Я замолчал.

Она подождала и продолжала, и говорила ровно, без слёз и без нажима.

Говорила она по-русски, нарочно: по-английски ей было бы быстрее и точнее, но весь вечер она им не воспользовалась.

— В соборе я не скажу ни слова. Так написано, и я не спорю, ибо это чин и он старше нас обоих. Но чин на три часа, а дома — весь год. И дома это не написано никем. Дома так вышло само.

Она помолчала и прибавила то, чего я до тех пор от неё не слышал ни разу.