Коронация

Перед тем как пустить часы, я велел пройти один круг без счёта. На третьем узелке старый садовник протянул одну руку: второй придерживал расстегнувшийся полушубок. Камень ударил ему по пальцам, сайка выскользнула и легла в мокрый снег. Он нагнулся; лакей за стойкой тоже нагнулся; следующий конюх вошёл ему в спину. Все трое засмеялись, увидели меня и разом перестали.

Я отошёл за угол будки и попросил повторить. Теперь у стойки снова заговорили: один просил выбрать узелок потяжелее, другой не хотел брать сайку с надломленной коркой. Когда я вернулся, одна сайка лежала на земле, а лакей и конюх спорили, кому её поднимать. Поднял садовник, вытер о рукав и положил обратно в короб. Я велел оставить её там же для настоящего счёта. Она прошла ещё четыре круга; к концу корка держалась отдельно от мякиша.

Я стоял с часами.

Первая четверть часа дала двенадцать выдач в минуту, и я подумал, что всё это напрасно.

К середине часа стало восемь, а к концу — шесть, и шесть держалось твёрдо, потому что человек за прилавком устаёт, а подходящий не подставляет руки, а тянется, переспрашивает, роняет, возвращается за упавшим и мешает следующему.

Число я записал с оговоркой: один час, сто одиннадцать знакомых людей, раздатчик под наблюдением государя. Усталость, теснота, чужие лица и страх, что не достанется, могли изменить его только в худшую сторону.

Стало быть, шесть — это не то, что будет. Это то, лучше чего не будет.

Считать после этого было просто, и лучше бы я не умел.

На каждый из ста пятидесяти прилавков приходилось по две тысячи шестьсот шестьдесят шесть человек. При шести выдачах в минуту — четыреста сорок четыре минуты.

Семь часов двадцать четыре минуты.

Раздачу назначено начать в десять утра. Стало быть, последний в очереди получает свой платок с моим портретом в шестом часу пополудни, простояв на ногах с утра, а пришедши на поле — с ночи, потому что кто же станет приходить к десяти, если раздают, пока не кончится.

И всё это время он стоит в шестидесяти саженях от края оврага и в полутора аршинах от соседа.

Дело было не в числе выдач.

Дело было в том, что четыреста тысяч человек назначено собрать в одно место к одному часу и держать там, пока не разойдётся очередь.

К росписи была приложена ещё одна строка, на которую я сперва не обратил внимания.

Жетоны.

Их предполагалось разбрасывать в толпе — памятные, с надписью, числом сколько-то, точного числа не стояло. Мысль была та, что раздача идёт своим порядком, а сверх того людям делается ещё маленькая радость.

Я спросил, сколько их заказано.

Не ответили сразу. Через два дня ответили, что число уточняется.

Число, которое уточняется, — это число, которого нет, и я велел не заказывать их вовсе.

Свешников спросил, отчего так резко: жетон стоит копейки, а вещь приятная.

— Оттого, Пётр Иванович, что гостинцев четыреста тысяч, и это известно всем. А жетонов будет неизвестно сколько, и разбрасывать их будут неизвестно где.

— И что же?

— А то, что через неделю по Москве пойдёт слух, будто разбрасывают не жетоны. Слух пойдёт непременно, потому что «неизвестно сколько» в деревне переводится на «сколько успеешь поднять», а «памятный жетон» — на «монета». И придут не за колбасой.

Он подумал и сказал:

— Придут раньше.

— Придут раньше.

Другой причины не требовалось. Гостинец лежит на прилавке, по одному на человека; жетон летит в толпу неизвестным числом. Это уже не предмет, а лотерея.

Отменить их стоило мне ровно ничего: они ещё не были заказаны.

Двенадцатого апреля на стол вернулись холщовый узелок с камнем, зачерствевшая сайка и часы. Рядом секретарь положил семь пронумерованных листов.

Первое. Гостинец не переменяется ни в одном предмете. Ни колбасы поменьше, ни кружки подешевле. Обещанное отдаётся полностью.

Я развязал узелок. Камень оттянул холст и глухо стукнул о стол. В мае в платке должны были лежать кружка, колбаса, пряник и сласти; сайку выдадут рядом, отдельно от узла. Ни одна строка росписи не исчезла.

Второе. Колбасу принимать не ранее чем за четыре дня и держать во льду.

На расчёте льда стояло восемьдесят тысяч фунтов. Я положил рядом страницу росписи: четыреста тысяч гостинцев по полфунта колбасы, двести тысяч фунтов, пять тысяч пудов. Две бумаги одного дела расходились в две с половиной раза.

Свешников быстро нашёл ошибку. Пять тысяч умножили на шестнадцать вместо сорока: в пуде сорок фунтов, а шестнадцать вершков в аршине; таблицы лежали рядом, и рука взяла верхнюю.

Я перечеркнул восемьдесят тысяч. Написал: двести пятьдесят тысяч фунтов, шесть тысяч двести пятьдесят пудов. Лёд считать на четыре дня жары. Не на ту погоду, какая случится, и не на четыреста тысяч подарков, а на пятьсот тысяч.

Сайку печь в ночь и с ночи везти на поле. Пекарь отвечает один. Я нажал на лежавшую передо мной сайку; корка треснула под пальцем и не расправилась.

Третье. Гостинцев заготовить пятьсот тысяч.

Свешников поставил в поле ещё сто тысяч и повёл карандашом вниз. Сто тысяч кружек. Столько же платков и саек. Тысяча двести пятьдесят пудов колбасы. Восемьсот тридцать три пуда пряников. Тысяча восемьсот семьдесят пять пудов сластей.

На последней строке вышли деньги. По двум листам, лежавшим рядом в марте, — шестьдесят четыре копейки на гостинец, шестьдесят четыре тысячи рублей на прибавленные сто тысяч.

Половину суммы я высвободил, вычеркнув балаганы из увеселительной части. На другую испросил сверхсметный кредит и получил его. Балаган можно не смотреть. Пустой платок в чужих руках увидит всякий.

Четвёртый лист лежал под двумя зачёркнутыми редакциями.

В первой поле делилось на четыре части. Раздача начиналась в восемь, десять, двенадцать и два. Свешников вернул лист с одним вопросом на полях:

«Ваше величество, а прийти они когда изволят?»

Я положил поверх часов первую редакцию. Приход разнести по часам было нечем: знающий, что подарок дают до последнего, всё равно придёт на рассвете. Четыре начала оставляли у прилавка те же две с половиной тысячи человек и отодвигали конец раздачи в темноту.

На чистом листе написал: раздавать четыре дня. Восемнадцатого мая — на поле; девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого — в частях города, в назначенных местах, по одному гостинцу в руки, без удостоверения. Число гостинцев и мест напечатать за две недели, объявить в газетах и прочесть в приходах.