Коронация

Глава 19 Четыреста тысяч

Бумагу из коронационной канцелярии я вернул с одним вопросом, написанным поперёк поля.

Четыреста тысяч чего и против скольких?

Ответ пришёл через четыре дня и был вежлив, обстоятелен и совершенно пуст. Четыреста тысяч гостинцев, писали мне, назначено по образцу восемьдесят третьего года, когда на том же поле раздавали столько же и всё обошлось благополучно.

Про «против скольких» не было сказано ни слова — не потому, что скрывали. Подарки назначали по прошлому разу, а число людей не назначает никто: оно приходит само.

Я велел прислать мне не итог, а роспись — что именно в этих четырёхстах тысячах.

Прислали, и это оказалось лучшее чтение за весь март.

В гостинце пять предметов.

Полфунта провесной полукопчёной колбасы. Сайка из крупитчатой муки весом в фунт. Вяземский пряник в треть фунта. Мешок сластей в три четверти фунта. И кружка.

Мешок сластей расписан по золотникам, и роспись эта хороша тем, что её составлял человек, знавший, что делает.

Карамели шесть золотников, орехов грецких двенадцать и простых столько же, кедровых шесть. Александровских рожков восемнадцать, винных ягод шесть, изюму три, чернослива девять.

Я сложил. Вышло семьдесят два золотника, то есть ровно три четверти фунта, поскольку в фунте девяносто шесть.

Тот, кто это писал, сложил тоже.

Всё, кроме сайки, увязывается в ситцевый платок Прохоровской мануфактуры: на одной стороне вид Кремля и Москвы-реки, на другой — наши с Аликс портреты. Сайку дают в руки отдельно: она не лезет.

Кружка эмалевая, из жести, вершка в два с четвертью вышиною, с гербом, с вензелями и золочёным ободком. Пишут, что хороша.

Дальше шли цифры, и вот тут я сел и стал считать сам.

Кружек четыреста тысяч по сорока двум копейкам. Сто шестьдесят восемь тысяч рублей.

Всё гулянье — со сценами, балаганами, буфетами, пивом, мёдом, оркестрами, помостами и жалованьем всем, кто там будет работать, — положено в триста тридцать девять тысяч пятьсот тридцать шесть.

Кружки съедали половину.

Я перечёл это дважды и не нашёл ни воровства, ни глупости. Подряд разыграли торгами; сорок две копейки были низшей предложенной ценой. Подданство подрядчика по закону значения не имело.

Половина сметы на жестяные стаканы — это не злоупотребление. Это то, что бывает, когда предмет назначают по прошлому разу, а стоимость его никто не складывает с остальным.

На другом листе стояли подрядные цены всего, что шло с кружкой: платка, сайки, колбасы, пряника и мешка сластей. Двадцать две копейки на человека, восемьдесят восемь тысяч на всех.

Я положил листы рядом и написал под ними: двести пятьдесят шесть тысяч. От общей сметы осталось восемьдесят три тысячи пятьсот тридцать шесть рублей — на сцены, балаганы, пиво, мёд, оркестры, помосты и жалованье. Кружка одна брала вдвое больше.

В росписи каждая строка была верна. Не было только строки, где их складывали вместе.

Была, впрочем, при этом подряде одна особенность, которой в смете тоже не значилось.

Четыреста тысяч кружек делаются за границей и границу переезжают. Стало быть, в расписании появляется день, который назначаю не я и не подрядчик, а таможня, и назначает она его по своему порядку, где четыреста тысяч однородных предметов есть не подарок государя, а груз, подлежащий досмотру и оплате.

Я велел выяснить, в котором пункте и в какой срок, и получил ответ через неделю: досмотр партии такого объёма занимает от четырёх дней до двух недель, смотря по тому, как ляжет.

«Смотря по тому, как ляжет» — единственное место во всей росписи, где было сказано честно.

Саек четыреста тысяч по фунту — десять тысяч пудов хлеба, и печёт их Филиппов, поставщик двора. Колбасы по полфунту, итого пять тысяч пудов. Сластей семь тысяч пятьсот пудов, пряников три тысячи триста.

Без малого двадцать шесть тысяч пудов съестного, не считая кружек и платков, и всё это надо где-то держать, чем-то везти и в один день отдать в руки.

Я велел спросить одно: когда какой предмет делается.

Ответ занял полстраницы и стоил всей росписи.

Кружка и платок делаются заранее и лежат сколько угодно. Пряник, сласти и полукопчёная колбаса держатся неделями, колбаса без холода — днями. Сайка печётся ночью и к следующему вечеру черствеет.

Кружку с платком можно сложить в марте, пряник и сласти — в начале мая, колбасу — за четыре дня при леднике. Сайку надо испечь в ночь на восемнадцатое и к утру доставить на поле — все четыреста тысяч.

И вот тут я спросил второе, чего до меня, как выяснилось, не спрашивал никто.

Кто завязывает узелки?

Четыреста тысяч платков надо разложить, положить в каждый кружку, колбасу, пряник и мешочек, свести четыре угла и завязать. Руками. Другого способа нет.

Мне ответили, что это делается на месте заготовки.

Я велел узнать, сколько нужно людей и часов. Ответа не было три дня: никто не считал. При десяти узлах в час и двух днях работы требовалось две с половиной тысячи пар рук.

Двух с половиной тысяч упаковщиков в смете не стояло.

Стояло: «расход по укупорке — по действительной надобности».

После апрельского решения их понадобилось три тысячи сто двадцать пять, и это единственное число в главе, которое выросло оттого, что я прибавил людям подарков.

Двадцать восьмого марта я велел построить будку.

Не на Ходынке — во дворе, в Царском, по чертежу, подписанному в январе: пятиугольная, острым углом наружу, в четыре аршина до крыши, и проход внутри в полтора аршина.

Кружек у меня не было, и я велел взять что подвернётся: связали четыреста узелков из холста, положив в каждый камень фунта на два, чтобы вес был близкий. Сайки взяли настоящие, полсотни, и их же подкладывали заново, потому что сайка после четвёртых рук перестаёт быть сайкой, а платок из холста выдерживает сколько угодно.

Узелки возвращались в короб за будкой и снова шли к прилавку; на поле будет труднее.

Раздатчиком поставили лакея, потом дворцового служителя, потом ещё двоих, чтобы не вышло, будто дело в человеке.

Проходили конюхи, писаря, садовники и караульные, кого удалось собрать, — сто одиннадцать человек, и они проходили по нескольку раз.