Коронация

Если восемь пройдут как восемь, то в будущем году уездам понадобятся не школы, а фотографии. Они это сосчитают быстрее, чем я успею послать ревизию, и через два года земская программа будет состоять из хорошо снятых крылец.

— А семь и один в споре, — сказал я, — стоит недорого и объясняет всё сам. Всякий, кто прочтёт, поймёт: этот считает по детям, а не по зданиям, и врать ему бесполезно, потому что он всё равно узнает — не в декабре, так в январе, и не от предводителя, так от учителя, которому холодно.

Витте помолчал.

— Это верно, — сказал он наконец. — Но выгодно вам это станет на третий год, а стоить будет в мае.

— Знаю.

Теперь надо было решить, что делать с Порховским уездом, и тут я едва не сделал глупость.

Первым движением было сместить. Предводитель председательствует в училищном совете; инспектор состоит в нём членом; перенос училища на девять вёрст ни один из них не остановил, а перенесли его — я это уже знал из записки инспектора — «в видах удобства предстоящего осмотра». Двое взрослых людей, поставленных над делом, передвинули школу к дороге, по которой поедет проверяющий, и ни один не спросил, по какой дороге пойдут дети.

Сместить их значило получить двоих новых, знающих одно: предшественники доложили — и полетели. Следующие станут скрывать переносы. Я уже покупал спокойный вечер за двадцать одну копейку и знал цену таких покупок на второй год.

Второе движение было перенести училище обратно. Оно отпало само: на дворе зима, здание стоит в селе, а в Заречье стоит фундамент. Перенос обратно означал, что дети не будут учиться ни там, ни тут до сентября.

Третье было отказать уезду во всём следующем взносе. Это отпало последним и труднее всех, потому что было приятно. Взнос идёт в управу одной суммой, а расходится по строкам сметы, и первая из них — жалованье учителю. То есть Хмелёву, который в двадцать четыре года написал мне про девять вёрст прямым текстом и приписал, что имеет в деле собственный интерес.

Оставалось то, что и следовало сделать с самого начала: не наказывать людей, а перевесить тяжесть.

Перевесить её указом я не мог. Мирские повинности раскладывает сход, порядок их несения стоит в Общем положении о крестьянах, и переменить его — дело Государственного совета, а не моей подписи под тремя строками. Покуда оно пройдёт Совет, в Порховском уезде сменится два учителя.

Но двенадцатая статья, стоявшая у меня поперёк дороги с одиннадцатого декабря, говорила ведь и другое. Порядок отчётности устанавливает тот, на чей счёт училище содержится. Постройка этих восьми стояла на моём счету. Значит, по ней порядок устанавливаю я — не приказом обществу, а условием платежа.

Двадцать девятого декабря я подписал три пункта, и они пошли во все восемь уездов, а не в один.

Первое. К донесению об открытии училища прилагается заверенная копия приговора того схода, который несёт по нему отопление, подвоз дров и содержание сторожа. Донесение без приговора считается неполным. Приговор доказывает не то, что училище открыто, — это доказывает и фотография, — а то, что за него платит тот, кто им пользуется.

Второе. Где училище открыто не в том селении, на котором лежит повинность, строительный взнос будущего года по этому уезду задерживается до приговора того общества, в чьём селении училище стоит. Жалованья учителю это не касается: оно идёт особой строкой и в срок.

Третье. Учитель вновь открытого училища вправе писать инспектору и в губернскую управу прямо, минуя уездную, о недостатке отопления, помещения и учебных пособий, и такое письмо не считается жалобою и не может быть поставлено ему в вину ни при аттестации, ни при переводе.

Третий пункт был из них главный, и он же был самый дешёвый: он не стоил казне ничего. Я потратил четыре недели, изобретая проверку, и не изобрёл ни одной. А человек, которому холодно, донёс мне всё сам, без всякой проверки, в письме о дровах, наклеив марку из своих, и единственное, что от меня требовалось, — не наказать его за это.

Значит, впредь искать надо не способ проверить, а человека, которому от неправды делается физически неудобно. И дать ему дорогу.

Село при почтовом тракте постановило свой приговор одиннадцатого января. Другого выхода у него не было: заречьевские дрова кончились, а зима не кончилась. В том приговоре тоже есть строка о причине, и звучит она суше псковской: «а как училище состоит в нашем селении».

Дети из Заречья ходить не стали. Девять вёрст остались девятью вёрстами, и никаким приговором их не сократить. В феврале уезд подал ходатайство о втором училище — в Заречье, на готовом фундаменте, к сентябрю, — и в ходатайстве было указано число детей, которое я уже знал наизусть.

Двадцать два.

Тридцатого декабря из Москвы пришёл пакет.

Сергей Александрович прислал, как обещал, московский порядок подготовки коронации. Четыре экземпляра, переписанных набело.

Сорок две страницы. Сорок восемь предметов. У каждого срок и исполнитель. Поперёк — расписание по неделям, с февраля по июнь.

Всё, чему я целый год учил восемь губерний, было тут сделано само. И лучше, чем у меня.

На первой странице, третьим пунктом сверху, стояло:

«Общее наблюдение за исполнением всех частей настоящего порядка и разрешение возникающих между ведомствами разногласий сосредоточиваются в лице московского генерал-губернатора, коему все части и представляют».

Я перечёл её и услышал собственный голос.

Единый подлинник. Один хозяин. Ни второй подписи, ни второй дороги, ни одной цифры, идущей стороной.

Я сам отдал ему подлинник. Пятого июня, в этой комнате. И сам объяснил, почему целого не отдают ни в одни руки, даже в свои.

Снимок псковского училища я положил рядом с московской страницей.

Разница была в цене.