Коронация

Глава 15 Отставка

Смета духовного ведомства на будущий год лежала у меня третью неделю, и я знал в ней одну строку.

Три миллиона двести семьдесят девять тысяч двести пять рублей на церковные школы.

До восемьдесят шестого года казна давала им пятьдесят пять тысяч в год на всю империю. Девять лет после — по сто семьдесят пять. Теперь три миллиона с четвертью, и не потому только, что мнение переменилось, а потому, что школ стало столько, что прежними деньгами их не покрыть даже на бумаге.

В Москву я ответил накануне: порядок не утвердил и не отверг, назначил испытание на январь и велел присутствовать при нём человеку, выбранному мною, а не Москвою. Сергей Александрович ответил, что ожидает его когда угодно.

Ответ был безукоризненно вежлив, и в нём не стояло ни слова о том, что испытание придумано не им.

Победоносцева я не звал.

Он приехал тридцать первого, поездом, и это был третий раз за год, когда он приезжал сам.

От Литейного до Царского двадцать три версты и вокзал, ему шёл шестьдесят девятый год, а в декабре темнеет в четвёртом часу. Он рассчитал дорогу так, чтобы вернуться засветло, — значит, ехал не спорить.

Вошёл, поцеловал руку, сесть отказался. Только был он не в чёрном сюртуке, как обыкновенно, а в мундире и при звёздах: тридцать первое пришлось на воскресенье, и приехал он прямо от обедни, не заезжая домой.

— Ваше величество, я привёз три выписки и одну просьбу. Просьба из выписок следует, потому начну с них.

— Начинайте, Константин Петрович.

Он положил на стол три листа писарским почерком, с полями и без единой помарки.

— Дело не моего ведомства, и потому я приехал сам, а не с докладом. Через полгода оно станет моим, и я объясню почему. Первый лист — ваш декабрьский циркуляр по восьми уездам, пункт третий. Дословно.

Свой текст я узнал сразу, хотя не думал увидеть его переписанным чужой рукой на казённой бумаге: учитель вновь открытого училища вправе писать инспектору и в губернскую управу прямо, минуя уездную, и такое письмо не считается жалобою и не может быть поставлено ему в вину ни при аттестации, ни при переводе.

— Второй лист — статья двадцать седьмая Положения о начальных народных училищах. О составе уездного училищного совета.

Он не стал её читать. Он просто ждал, пока я прочту сам.

Я прочёл её во второй раз за месяц: первый был в декабре, когда я решал, кого не смещать.

Уездный училищный совет: председатель — уездный предводитель дворянства. Члены: инспектор народных училищ; по одному от министерства народного просвещения, от министерства внутренних дел, от епархиального ведомства; двое от уездного земского собрания; один от городского общества.

— А теперь, ваше величество, позвольте один вопрос. Кто увольняет земского учителя?

Ответ я знал: читал в декабре и не сделал из него никакого вывода.

Учителя утверждает, перемещает и увольняет не земская управа. Управа платит жалованье. Утверждает и увольняет вот этот совет — под председательством предводителя.

— Ваш пункт запрещает вменять письмо в вину, — сказал Победоносцев. — И запрещает это уездной управе, которая уволить его и без того не может. А тому, кто может, ваш пункт не запрещает ничего: о нём в пункте не сказано ни слова.

Я молчал, и он продолжил.

— И это ещё не худшее. Вы велели учителю писать инспектору. Инспектор состоит членом того же совета, под тем же председателем. Вы отправили человека жаловаться в ту самую комнату, где сидит тот, на кого он жалуется, — и заранее объявили ему, что это безопасно.

Председателем Порховского уездного училищного совета был уездный предводитель дворянства.

Тот самый, который в июле перенёс училище на девять вёрст к почтовому тракту — в видах удобства предстоящего осмотра.

В декабре я решил предводителя не смещать: следующие научились бы вовсе не докладывать о переносах. Виновника я пощадил верно, но не заметил, что оставил его председателем совета, который утверждает, перемещает и увольняет всякого учителя в уезде.

Победоносцев подождал, пока я дочитаю статью в третий раз, и подал третий лист.

Там были два места. Первое — из положения Комитета министров, утверждённого седьмого ноября пятидесятого года: начальник имеет право уволить чиновника своею властью, не объясняя причин. Второе — из правил о порядке принятия прошений на высочайшее имя, утверждённых двадцать первого марта девяностого года: главноуправляющий канцелярией собственною властью оставляет без последствий жалобы служащих лиц на увольнение от должности, поданные без объяснения причин.

— Прочтите оба места ещё раз и заметьте, о ком они писаны.

Я прочёл ещё раз.

О чиновнике. О служащем лице.

— Хмелёв не чиновник, — сказал я.

— Хмелёв не чиновник. Он не состоит на государственной службе, не имеет ни чина, ни формулярного списка, ни служебных прав. Эти места писаны не про него вовсе.

— Чиновника хоть увольняют по правилу, и правило напечатано. Вашего учителя увольнять не понадобится. В будущем году его просто не утвердят вновь, и не утвердит его тот же совет, и объяснять при этом решительно нечего, потому что не утверждать — не значит уволить.

— А если он напишет мне?

— Напишет. Прошение придёт в канцелярию по принятию прошений, где сидит господин Сипягин. Господин Сипягин посмотрит, кто просит и о чём, и увидит человека без чина и без должности, просящего по делу, которое ни в одну из допущенных статей не входит. И оставит без последствий, не спрашивая ни вас, ни кого бы то ни было. И будет совершенно прав.

— Вы дали ему щит, — сказал Победоносцев. — И надписали на щите, что это щит. Бить его будут не по щиту.

Спорить было не с чем, и я не стал.

Я велел подать Устав о службе гражданской и правила девяностого года и читал сам, при нём, минут двадцать. Он стоял всё это время. Просить его сесть вторично я не стал: он отказывается не из смирения, а потому что стоя ему думается лучше, и это я выучил ещё в январе.

Ничего нового я не вычитал: всё стояло так, как он сказал. Власть увольнять и перемещать без объяснения причин была не изъятием, а обыкновенным правом начальства: объяснённую причину можно обсуждать, а распоряжение начальства — нет.

Против всего этого мой третий пункт стоял один — за одною моею подписью, разосланный в восемь уездных управ, не внесённый ни в один устав и ни в одни правила, — и по силе своей равнялся пожеланию, высказанному вслух в комнате, где, кроме высказавшего, никого нет.