Коронация

Он разгладил согнутый угол полосы. Учителю вернутся четыре ведомства. Через год на столе окажутся тридцать три исправные ведомости вместо тридцати трёх детей на крыльце; свободной недели у него не останется, а лишнего ученика не прибавится.

Три полосы, две статьи и фотография заняли весь край стола. Бумаги было довольно. Нужного клочка среди неё не было.

— Пётр Иванович, — сказал я, — ступайте домой. До завтра я ничего не придумаю, а вы мне завтра нужны свежим.

Он собрал полосы, поклонился и у двери сказал, ни к кому не обращаясь:

— Бумажки клочок в суд волочет. А тут и клочка нет.

Клочок нашёлся сам, и не там, где я его искал.

Восемнадцатого декабря пришло письмо, адресованное не мне и не в управу. До Петербурга оно добралось земскою почтой через уездный город, при записке инспектора народных училищ.

Писал учитель. Андрей Ильич Хмелёв, двадцати четырёх лет, первый год службы, двести сорок рублей.

Он не жаловался. Он просил.

Он писал: училище открыто первого декабря, по спискам сорок один ученик, в первый день явилось тридцать три, к середине месяца ходит двадцать девять.

Причину он не скрывал. Из сорока одного двадцать два — заречьевские, а Заречье стоит от села в девяти верстах. Старшие ходят и в мороз; малые девяти вёрст зимою не проходят, а подвод им никто не даёт.

Класс не топлен девять дней.

Не топлен он оттого, что топить нечем. Отопление и подвоз дров разложены приговором Заречьевского сельского схода от двадцать шестого марта сего года — по одной подводе с тягла, шестьдесят три тягла, — и приговор этот утверждён земским начальником в апреле. Он был постановлен, когда училище строилось в Заречье. В июле училище перенесли в село, что при почтовом тракте. Приговора не переписывали. Заречьевские мужики возили дрова до конца ноября, а первого декабря, посмотрев на открытие, возить перестали и сказали старосте, что дрова свои повезут туда, куда ходят их дети, а куда их дети не ходят, туда пусть возит тот, кто там живёт.

Село при тракте своего приговора не постановляло.

«А посему, — писал Хмелёв, — покорнейше прошу распоряжения о дровах, ибо к январю станет холоднее, а квартира моя в том же здании и обогревается второю, квартирною печью, отчего я в своей просьбе имею и собственный интерес, о чём считаю долгом сказать прямо».

Я прочитал письмо два раза. Потом велел подать копию приговора, и телеграмма ушла в тот же вечер.

Копия пришла двадцать шестого, через земского начальника, потому что приговоры сельских сходов идут не по учебному ведомству и не через управу: их утверждает земский начальник, и лежат они в волостном правлении, в книге, и всякий из них он вправе рассмотреть, а найдя незаконным или клонящимся к явному ущербу общества — остановить и представить в уездный съезд.

Приговор был на полутора страницах, писан волостным писарем. На сходе было сорок восемь домохозяев из шестидесяти трёх, и приговор постановлен всеми наличными, тогда как в делах о раскладке повинностей довольно двух третей. Расписались четверо; за остальных сорок четыре, грамоте не умеющих, руку приложил, по их прошению, отставной унтер-офицер той же деревни, и имя его стояло в приговоре сорок четыре раза подряд.

В нём стояла раскладка: по одной подводе однополенных дров с тягла в зиму, шестьдесят три тягла, возка своими лошадьми из мирского надельного леса, топка и караул — на счёт общества, сторожу от общества восемь рублей и харчи.

А в конце, перед подписями, стояла строка, ради которой они на всё это согласились.

«Дабы дети наши учились в своей деревне, не ходя зимою».

Весь декабрь я искал способ проверить училище, но правда пришла не по каналу проверки, а по каналу нужды: в классе стало холодно человеку, который в нём живёт.

И тогда я сформулировал себе то, что следовало сформулировать ещё в феврале.

Отчёт пишет тот, кто хочет понравиться. Повинность несёт тот, кому за неё платить. Поэтому спрашивать надо не отчёт, а раскладку — она не бывает льстивой, потому что за неё спорят.

Двадцать седьмого я подписал запрос по всем восьми уездам, и шёл он не через земские управы и не через училищные советы, а через министерство внутренних дел, к земским участковым начальникам: доставить заверенные копии приговоров сельских сходов сего года, коими раскладывались отопление, подвоз дров и содержание сторожа при вновь открываемых училищах, с указанием, какое общество и в каком селении повинность несёт.

Ответы пошли уже после праздников и собрались к середине января. Семь уездов прислали приговоры, в которых общество, дающее дрова, и селение, где стоит училище, совпадали.

Восьмой ничего нового не прислал: у меня уже лежал приговор Заречьевского схода.

В тот же день у меня были Витте и Свешников, и разговор вышел неприятный.

Витте пришёл не по школам. Он пришёл с разменной запиской и остался, потому что я его задержал, а задержал я его потому, что он один во всём Петербурге умеет назвать цену вслух и не поморщиться.

Я изложил дело.

— Семь, — сказал он немедленно.

Разменной записки он из рук не выпустил и садиться не стал.

— Что «семь»?

— В отчёте будет семь. Не восемь. Вы это уже решили, я вижу по лицу; я говорю не о том, что вы решите, а о том, что это будет стоить.

— Говорите.

— Цифра восемь названа. Названа в ноябре, в двух собраниях и в трёх газетах, и она хороша тем, что круглая: восемь обещано, восемь исполнено. Через пять месяцев коронация. К коронации подаются своды по всем ведомствам, и в этом своде было бы одно место, где всё сошлось без объяснений. Одно.

Он положил записку на край стола, будто она мешала ему говорить.

— Вы его сейчас портите.

— Портит его не отчёт. Портит его девять вёрст.

Свешников, всё это время молчавший у окна, подошёл и положил передо мною копию приговора — той стороной, где сорок четыре раза повторено одно имя.

— Ваше величество, — сказал Витте с той особенной мягкостью, которая у него означает несогласие, и на приговор не поглядел вовсе, — девяти вёрст в своде не видно. В своде видно семь и один в споре. И читать это будут не те, кто знает про девять вёрст, а те, кто скажет: у него из восьми школ одна не вышла, и это в год, когда всё остальное вышло. Вам зачтут не восемь. Вам зачтут единицу.

— Пусть.

— Отчего же «пусть»?