Коронация

Глава 14 Первое декабря

Фотографию прислали из Пскова.

Она пришла девятого декабря, в плотном конверте, проложенная папиросной. На обороте карандашом стояли имя фотографа и час: одиннадцать утра. Час стоял, где положено, без напоминания.

Снимок был хорош. Новое здание в три окна по фасаду, крыльцо под навесом, свежая обшивка, ещё не потемневшая. Слева — крыло с отдельной дверью: квартира учителя, комната и кухня, как в чертеже. На крыльце в два ряда дети, впереди сидят на корточках самые малые. За ними священник, учитель в тёмном сюртуке, три или четыре человека в шубах и один в форменной фуражке.

Я взял увеличительное стекло и стал считать детей.

Тридцать одна голова. Две смазаны движением, и я посчитал их за две. Тридцать три.

В сентябрьской описи стояло сорок один.

Я отложил стекло, ожидая подозрения, но оно не пришло. Восемь детей могли болеть, не поместиться на крыльце или остаться за краем пластинки — каждое объяснение было вероятнее того, о котором я думал.

Донесения пришли раньше её, в первую неделю месяца: семь по одному листу и восьмое, псковское, в двух. Железной дороги в Порхове нет, и всё, что оттуда идёт, идёт трактом до Пскова и уже оттуда поездом, отчего снимок и отстал от бумаги на пять дней.

Все восемь училищ открылись первого декабря.

Молебен с водосвятием служили везде, и везде окропили классы. В шести уездах после молебна был обед крестьянам и раздача книжек детям; в двух ограничились кропилом, о чём упомянуто отдельно и с некоторой сухостью, какая бывает при упоминании о сбережении. Учителя были на местах во всех восьми. Печи топились с ноября, как и предписано. Два уезда сложили их ещё в июле; те, которые пришлось перекладывать, ставили в октябре, и сохнуть им было положено до открытия, а не после. В этом году это правило исполнили все, потому что в сентябре оно стоило Тульскому уезду двух недель и одного публичного объяснения.

Свешников пришёл в шесть, с папкой под мышкой, и сел на своё место у окна.

— Восемь из восьми, — сказал он. — Ваше величество, за двенадцать лет службы я такого не видал.

— Чего именно вы не видали?

— Чтобы обещанное в феврале вышло в декабре без единой отсрочки.

Я подвинул к нему фотографию.

Он смотрел долго, дольше, чем нужно, чтобы увидеть здание. Потом положил снимок на стол лицом вниз и сказал:

— Тут всё, что вы велели построить.

— И?

— И ничего, что вы велели проверить.

Это была ровно та фраза, которую я не сумел составить сам за целый час.

Я велел ему завтра же затребовать по всем восьми уездам сведения о числе учащихся, действительно посещающих училище, помесячно, начиная с декабря.

Свешников записал. Записывая, он второй раз за вечер поглядел на снимок, лежавший лицом вниз, и ничего не прибавил. Он никогда ничего не прибавляет, пока не уверен, и молчание его обходится мне обыкновенно в два дня.

Он был не уверен два дня.

Одиннадцатого декабря он положил передо мною полосу бумаги, на которой было переписано от руки восемь строк, и сказал, что затребовать сведения нельзя.

Строки были из Положения о начальных народных училищах, статья пятнадцатая:

«Начальные народные училища освобождаются от представления всякого рода срочных ведомостей, донесений и т.п. Необходимые о них сведения собираются членами училищного совета на месте, при осмотре училищ».

Я прочёл это трижды.

Положение утвердил мой дед двадцать пятого мая тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Свешников написал дату над статьёй и поставил рядом: «двадцать один год».

В семьдесят четвёртом они защищали деревенского учителя с его двумястами семьюдесятью рублями в год от четырёх ведомств, каждое из которых требовало свой лист. Статью написали люди, которых я не имел права упрекнуть: они увидели удушье и разрезали петлю. Широко, чтобы ни одно ведомство не просунуло бумагу обратно. Через двадцать один год в этот разрез не проходил мой вопрос о детях.

Свешников перевернул полосу. На обороте стояла статья двадцать восьмая: член училищного совета от земства ежегодно представляет собранию сведения о состоянии училищ; инспектор объезжает участок и видит всё на месте.

— Когда объезд?

— Раз в год.

— Собрание?

— Осенью.

Он положил палец на декабрьскую дату фотографии и провёл им по столу до края, будто листал месяцы. О нынешних детях я узнавал в сентябре — после коронации, после отчётов, после того как их уже сосчитают без меня.

Свешников подождал, пока я дочитаю в третий раз, и подал вторую полосу — статью двенадцатую.

«Размер содержания и порядок отчётности в денежных суммах по начальным народным училищам устанавливаются теми ведомствами, земством, городскими и сельскими обществами и частными лицами, на счёт которых училища учреждены и содержатся».

— Прочтите ещё раз. Медленно.

Я прочёл медленно. Тот, кто содержал училище, устанавливал денежную отчётность. Свешников взял чистый лист и разделил его на три полосы.

На первой написал: «Уезд». Уезд платит учителю и покупает учебники. Деньги проходят по смете, смету слушает собрание, подпись остаётся. Но жалованье выдают учителю, а не детям. В пустом классе он получит те же деньги, что и при сорока одном ученике, — если получит: жалованье задерживали на два месяца и на четыре, а в Щигровском недоплаченное, по словам Свешникова, однажды отдали рожью.

На второй полосе он написал: «Губерния». Там готовят учителей. Списки курсов есть; переписка есть. Строки о том, вышел ли из выученного учителя учитель, нет.

На третьей стояло: «Волость и общество».

— Здание, квартира, отопление, — перечислил Свешников.

— Смета?

— Повинность.

Он повернул ко мне лист, показав третью полосу. Под заголовком было пусто. Мужики возили дрова из лесу своими лошадьми и сами топили; денег не проходило. А статья двенадцатая знала только денежные суммы, не поленья.

Я вынул фотографию из-под книги и положил поверх трёх полос. Тридцать три головы закрыли уездную и губернскую. Пустая волостная полоса осталась видна целиком.

— Ревизия с объявленным днём, — сказал я.

Свешников перевернул снимок лицом вниз.

— На крыльце будет сорок один.

— Без объявления.

— Узнаем правду про один уезд. Остальные семь будут держать сорок одного ребёнка наготове до мая.

Я придвинул к фотографии статью пятнадцатую.

— Отменить.