Страница 25 из 73
ГЛАВА 9. ВИНА БЕЗ ОПРАВДАНИЯ
Северин приказал сжечь не вражеское гнездо.
Он приказал уничтожить храмовое хранилище.
Рейнар произнёс это спокойно. Потом замолчал, позволяя мне самой решить, что именно спросить.
— Где? — начала я.
— Под старой заставой Кассен. Официально там держали заражённую скорлупу после северной лихорадки.
— Неофициально?
— Двадцать семь яиц из девяти домов. Пять сохраняли ритм.
В гнезде шумел аварийный канал. Правым ухом я слышала только низкое давление, будто воду пустили внутри стены. Левым различала каждое слово.
— Почему они находились у вас?
— Храм вывозил кладки из разорённых домов под видом очистки. Застава стояла на родовой земле Кассен, но подвал передали Первому Огню ещё при моём отце. Я узнал о яйцах случайно. Один солдат услышал стук из ящика.
— И доложил вам.
— Да. Я вскрыл склад при двух офицерах. На живых яйцах были срезаны участки скорлупы.
Заключение Нессы лежало в моей папке: истолчённая живая скорлупа.
— Что сделал Северин?
— Объявил материал заражённым. Приказал оцепить заставу и сжечь склад вместе с содержимым. У меня был письменный приказ с его печатью и подтверждением военного совета.
— Почему вы отказались?
Взгляд Рейнара стал жёстким.
— Потому что пять детей были живы.
Ответ не требовал военной стратегии.
— Вы пытались их вывезти?
— Ночью подготовил две повозки. Хотел доставить кладку в независимое гнездо у западной границы и потребовать открытого разбирательства. До отправления оставалось меньше часа, когда склад загорелся.
— Кто поджёг?
— Храмовая группа, прибывшая сменить охрану. Мои люди пытались вынести яйца. Огонь шёл с трёх сторон, выходы перекрыли. Выжили шестеро солдат из тридцати двух.
Томас сказал, что семь лет назад не задал вопрос. Вероятно, он был одним из шести.
— Вас обвинили в уничтожении собственного дома и краже родового огня.
— Обвинению понадобился образец. Обгоревшая скорлупа со следом Кассен и моей крови.
— В образце был второй ритм.
— Поэтому я смотрел на вас в лаборатории.
Я помнила его лицо за стеклом. Не гнев — ожидание. Он видел, как я меняла камертоны, и понял, что один из них гасит лишний импульс.
— Почему не рассказали о яйцах на суде?
— Рассказал на закрытом военном слушании. Северин предъявил свидетельство, что все яйца были мертвы и заражены. Открытый суд разбирал только мой след на скорлупе и гибель заставы. За разглашение состава хранилища мне угрожали обвинением в подрыве безопасности домов.
— У вас был приказ?
— В моём сейфе. После пожара его не нашли.
— Копия?
— Томас видел текст. Ещё один офицер тоже. Он умер в тюрьме до суда.
Я записывала левой рукой, придерживая журнал на коленях. Пальцы замёрзли, хотя зал прогрелся.
— Какая формулировка стояла в приказе?
Рейнар повторил дословно:
— «Уничтожить заражённый материал, включая сохраняющие остаточный отклик образцы; исключить извлечение и передачу третьим сторонам».
— Остаточный отклик. Не жизненный ритм.
— Северин хорошо выбирает слова.
— Номер приказа?
— Двенадцать-семь-К. Дата — за два дня до пожара.
— Где регистрировали?
— В храмовой канцелярии и штабе северного округа. Штабной архив сгорел вместе с заставой. Храмовая копия должна существовать.
— Если её не уничтожили.
— Тогда останется номер в книге выдачи печатей.
Я записала это отдельной строкой.
— Пять живых яиц погибли?
— Я вынес одно.
Карандаш остановился.
— Какое?
— Кассен. Скорлупа уже была повреждена, но ритм сохранялся. Я передал его погонщику с северной повозкой. Тот должен был уйти по старой дороге к Роэну.
— Он добрался?
— Повозку нашли пустой в ущелье. Погонщик исчез. Через год в отчётах Роэна появилась первая поставка серой соли.
Четвёртое яйцо лежало в двух шагах от нас. След дома Кассен, который чувствовал Рейнар, мог принадлежать не старой кладке Роэна. Яйцо могли привезти после пожара.
— Почему вы не сказали мне раньше?
— Хотел убедиться, что оно здесь.
— Вы до сих пор не убедились.
— Нет.
— Но уже собирались забрать.
— Если бы храм получил Роэн — да.
— Не доверяя результату проверки.
— Не доверяя вам.
Он имел право на этот ответ. Я всё равно почувствовала его как нажим на незажившее место.
— А сейчас доверяете?
— Сейчас вы записываете то, что слышите.
Не прощение. Только наблюдение.
Я закрыла журнал.
— Мне нужно обработать ваш ожог.
— Несса уже обработала.
— Компресс нагрелся.
Он посмотрел на ткань у груди. Край действительно подсох. Мы поднялись в дом, где все спали вповалку возле печи. Несса оставила мазь, чистую ткань и подробную записку, заканчивавшуюся словами: «Если пациент спорит, нажать здесь». Стрелка указывала на участок под правой ключицей.
— Она способна на жестокость, — сказал Рейнар.
— Химически обоснованную.
В караульной горела одна свеча. Он снял рубашку и сел спиной к столу. Я осторожно отделила компресс. Кожа под ним была горячей, в центре багровой полосы проступило серое пятно.
— Больно?
— Да.
Первый прямой ответ о его состоянии.
Я нанесла мазь вокруг ожога, не касаясь центра. Рейнар не двигался. Под пальцами чувствовалось тепло, которое не имело ничего общего с близостью: запертый огонь жёг его изнутри и искал выход.
— Почему Северин оставил вас в живых? — спросила я.
— Смертный приговор сделал бы документы публичными. Ссылка и слово «предатель» оказались полезнее.
— Обсидиан мог убить медленно.
— Мог. Но тогда причиной считали бы осложнение наказания.
Я закрепила повязку.
— Готово.
Рейнар надел рубашку. Пальцы слушались плохо; он не смог застегнуть верхнюю пуговицу. Я не стала помогать.
— Теперь моя очередь, — сказал он.
— Для чего?
— Правое ухо.
— Вы не лекарь.
— Несса велела проверять каждые два часа. Я слышал.
Он встал слева от меня и щёлкнул пальцами возле правого уха. Я увидела движение, звук не пришёл.
— Ничего.
— Звон?
— Тише.
— Головокружение?
— Нет.
— Тогда спите.
— Это мой дом.
— Поэтому кровать в общем зале ваша.
Спорить я не стала. Утром предстояло считать ущерб.