Страница 10 из 73
Гостиница стояла у южной стены. В общем зале сохранились восемь столов, стойка и широкий камин с водяным коробом. Две печи действительно отсутствовали, зато трубы тёплого пола лежали под каменными плитами. У дальней стены находилась купальня: четыре бассейна, разделённых невысокими бортиками. Три были пусты. В четвёртом под слоем пыли блестела вода.
Я опустила в неё пальцы.
— Тридцать восемь или тридцать девять градусов.
— Тридцать девять с половиной у выхода из скалы, — сказала Мара. — Раньше сюда приезжали с заставы и из Белого Брода. Потом инспектор объявил, что вода заражена пеплом мёртвой кладки.
— Люди заболевали?
— Нет. Но храмовая печать убедительнее здоровой кожи.
Запор главного канала был залит свинцом. Печать Корвина сохранилась, однако на боковой трубе я заметила свежие следы ключа. Кто-то перекрывал тепло не для безопасности. Поток направили в подземную ветку, отмеченную на карте как аварийная.
— Куда идёт эта труба?
— Под гнездо.
— Значит, оно не было холодным все шесть лет.
Мара посмотрела на меня внимательнее.
— Вы собираетесь его открыть?
— Да.
— Предыдущий управляющий тоже собирался. Наутро ему сломали два пальца.
— Поэтому возьмём свидетелей и запишем состояние замков.
Я позвала конюха и парня с вилами. Конюха звали Ивом, парень оказался его племянником Келем. Оба расписались под коротким актом осмотра. Мара добавила дату последнего храмового визита. Лишь после этого мы пошли к северному склону.
Гнездо построили внутри гранитного холма. Вход закрывала низкая бронзовая дверь с тремя замками. Два были старые, третий — новый, храмовый. Печать на нём казалась целой, но воск у нижнего края отличался по цвету.
— Его снимали и ставили снова, — сказала я.
— Я не видела.
— Для того и работали ночью.
По акту владения я имела право вскрыть замок. Мара принесла кузнечные клещи. Новый запор сопротивлялся десять минут, затем дужка лопнула.
За дверью пахло минералами, старым маслом и чем-то горьким. Мы зажгли три фонаря. Коридор спускался плавной дугой. По стенам шли медные трубы, тёплые на ощупь. Пол был чистым, хотя с последнего официального осмотра прошло больше года.
Внизу открылся круглый зал.
Шесть каменных лож занимали середину. На каждом лежало яйцо размером с дорожный сундук. Скорлупа была матовой, в серых и бурых пятнах. Первое треснуло вдоль основания. У второго поверхность просела. Третье сохранило форму, но почернело у тупого конца. Остальные выглядели целыми.
Я остановилась у порога.
Двенадцать лет назад зал был светлее. Орен стоял рядом и требовал считать интервалы, а не любоваться узорами скорлупы. Я помнила яйцо с длинной паузой. Не помнила, какое именно.
— Их хотели вынести прошлой осенью, — тихо сказала Мара. — Я спрятала подъёмную лебёдку.
— Спасибо.
Возле дальней стены стояли два пустых ящика с выжженными храмовыми знаками. В древесине остались круглые углубления под флаконы. Пол рядом был исцарапан, словно ящики двигали совсем недавно. На трубе блестела свежая смазка.
Я осмотрела каждое ложе, не касаясь скорлупы. Под четвёртым яйцом лежала серая пыль. Под шестым — обрывок белой нити, пропитанной воском.
— Никому ничего не трогать, — велела я. — Ив, закройте внешний коридор. Кель, принесите из дома мой кожаный футляр и чистую простыню.
— Вы будете колдовать? — спросил он.
— Нет. Сначала послушаю обычным способом.
В дорожном наборе лежала деревянная слуховая трубка, которой деревенские лекари проверяли лёгкие и сердце. Она не требовала лицензии и не могла вызвать ответный импульс. Для кладки метод был неточным: толстая скорлупа и шум воды скрывали слабые звуки. Зато он не причинял вреда.
Мы убрали фонари подальше, чтобы треск масла не мешал. Я подложила сложенную простыню под конец трубки и приложила её к первому яйцу.
Ничего.
У второго слышалось движение воды в канале. Третье отдавало пустым гулом. Я сменила четыре точки, засекла по минуте и перешла к следующему.
Четвёртое было холоднее остальных.
Сначала я услышала только собственный пульс, передававшийся через пальцы. Убрала руку, оставив трубку на подушечке, и задержала дыхание.
Тридцать секунд.
Сорок.
На пятьдесят третьей секунде из глубины пришёл слабый толчок.
Не магический отклик. Обычный физический звук — мягкий, низкий, едва различимый на фоне воды.
Я ждала.
Через слишком долгую паузу он повторился.
— Мара, — позвала я шёпотом. — Подойдите.
Она опустилась рядом. Я передала ей трубку и показала точку. Мара слушала почти две минуты, потом резко выпрямилась.
— Там кто-то есть.
— Возможно. Одного звука недостаточно. Нужна проверка температуры, веса и ритма по протоколу.
— Но оно не мёртвое.
— Я пока не подпишу такую формулировку.
Она сжала губы. Я понимала её разочарование, но семь лет назад уже позволила страху изменить заключение. Теперь не собиралась менять его надеждой.
Пятое яйцо ответило двумя частыми толчками, затем замолчало. Шестое сохраняло ровное тепло; внутри я уловила один удар, слабее, чем у четвёртого.
Три возможных живых эмбриона.
Я записала время, точки прослушивания и температуру воздуха. Затем проверила аварийный канал. Заслонку оставили открытой на четверть — ровно настолько, чтобы яйца не остыли и не начали развиваться быстрее.
Кто-то шесть лет поддерживал кладку в состоянии медленного сна.
— Мы остаёмся, — сказала я.
Мара подняла брови.
— Я думала, вы уже приехали.
— Я могла осмотреть имущество и продать право храму. Не продам. Сегодня меняем внешние замки. Завтра составляем ведомость работников и открываем один тёплый канал под наблюдением. Послезавтра я еду к магистрату.
— А жалованье?
— Сначала продам серьги. Потом оплачу месяц всем, кто вернётся. Задолженность внесём в отдельный график. Обещать пять месяцев сразу не стану.
— Разумно. Поэтому половина людей вам не поверит.
— Пусть поверят первой выплате.
У входа я заперла дверь новым замком из хозяйственного запаса. Один ключ оставила себе, второй вручила Маре при свидетелях. Старый храмовый замок завернула в ткань как улику.