Страница 87 из 94
Достал горсть. Посмотрел. Высыпал обратно. Достал вторую, с другого края.
Сказал что-то Стасу.
– Спрашивает, все такие, – перевёл Стас.
– Все.
– Спрашивает, сколько в мешке.
– Тысяча.
Старший взвесил мешок на руке, и лицо у него стало скучным. Это было лицо, какое бывает у покупателя, который собрался брать.
Торговались недолго. Мешок взяли по тринадцать марок, все шесть, какие он смог увезти на своих санях, и деньги отсчитал старший сам, серебром. Два мешка Славик придержал: сказал, что для стола.
– Для какого стола? – спросил Стас.
– Для того, за которым меряют.
Старший кузнец, уходя, вернулся от угла и сказал Стасу ещё одно.
– Говорит, скобу видел у Хёгни. Говорит, на столе сегодня увидимся.
Стол стоял посреди площади, под навесом, и был он длиннее, чем я думал. Толстая доска на козлах, и на доске, на сукне, в ряд лежала гильдейская мера: бронзовые гири, от малой до пудовой; бронзовый стержень с насечками, длиной в две ладони; медный круг с дырами разной ширины; и ещё какие-то вещи, названия которых я не знал.
За столом сидел Дреск. Один. Справа от него на табурете писарь, тот же молодой, с сумкой, и лист на дощечке. Слева стоял приказчик из Бочек.
Вокруг стола уже стоял народ, и народу было много. Старшины рядов со своей мерой в руках, в мешках, в ящиках. Кузнецы. Торговцы. Гоблины с сумками, которые пришли смотреть. Ваггские с молотом на фартуках стояли кучкой у края, и старший кивнул мне через головы.
У края ряда, в стороне, стоял эльф. Высокий, в сером плаще. Ничего не держал в руках и ни к одному прилавку не подходил.
Меру сверяли с утра. Старшина соляного ряда выложил гири, Дреск положил рядом свои, покачал на весах, сказал слово, и две гири соляного ряда писарь записал, а третью приказчик забрал. Старшина ничего не сказал и ушёл. Следующий. Следующий.
Старшина скобяного ряда принёс свой локоть, деревянный, окованный с концов медью. Дреск положил рядом свой, бронзовый. Деревянный оказался короче на полногтя. Приказчик взял его, переломил через колено и бросил в корзину под столом. Новый стоил две марки. Старшина отсчитал их молча, взял бронзовый и ушёл, и по спине его было видно всё, что он думает.
Хёгни стоял рядом со мной.
– Каждый торг так, – сказал он тихо. – Каждый торг кто-нибудь платит за новый. Старый потом у того же приказчика в Бочках продаётся как мера для дома.
Нас Дреск вызвал сам.
– Артём Ковалёв из Ржавого Дола.
Сказал он это не громко, но площадь стихла.
Мы подошли. Славик поставил на край стола мешок. Стас поставил ящик.
– Ответ, – сказал Дреск.
– Под гильдию не пойдём.
Сказал я это так же, как он, не громко. Писарь записал. Дреск кивнул, и лицо у него не поменялось.
– Тогда меряю, – сказал он.
Он развязал наш мешок, запустил туда руку и достал гвоздь. Положил его на сукно рядом с бронзовым стержнем. Посмотрел. Потом взял мешок и поставил на весы, против гильдейской гири в полпуда.
Мешок не дотянул.
Это видно было всем. Коромысло ушло на сторону гири и там осталось.
– Недовес, – сказал Дреск. – Мешок у тебя под знаком ходит за полпуда. Полпуда в нём нет.
– Мешок у нас не полпуда, – сказал Славик. – Мешок у нас тысяча.
Дреск посмотрел на него.
– Тысяча чего?
– Гвоздей. Одинаковых.
– Тысячу в Кряже никто не считает. Считают вес. Тысяча у тебя одна, у соседа другая. Вес у всех один. Он лежит здесь.
Он положил ладонь на гирю.
Вокруг загудели. Кто-то засмеялся. Ваггские кузнецы у края не смеялись.
Дреск тем временем открыл наш ящик и достал болт. Шестигранная головка, кружок, накатанная резьба. Взял бронзовый стержень и положил поперёк болта, насечкой к резьбе.
– Толщина не в палец, – сказал он. – Меньше. Мера Кряжа – палец. Это не палец.
Писарь записал.
– Палец чей? – спросили сзади.
Спросили женским голосом, и низким.
Люди расступились не сразу. Сначала обернулись, потом отошли, и между ними к столу вышла она.
Маленькая. Мне по грудь, даже меньше. В кожаном фартуке поверх шубы, и фартук был рабочий, прожжённый в двух местах. Две медные косы, и в косах кольца, по три в каждой. На подбородке тонкий белый шрам. Глаза зелёные, и смотрели они на болт.
За ней двое дворфов несли мешок.
– Ильда Хорн, – сказал Жора у меня за спиной. Тихо, для меня.
– Бумагу про болт писала я, – сказала она Дреску. По-людски она говорила чисто и медленно, с паузами. – Там написано: толщиной в палец. Палец был мой.
Она подняла руку и показала палец. Потом взяла со стола заводской болт и приложила к пальцу. Сошлось.
Кто-то сзади засмеялся, уже громко.
Дреск не засмеялся.
– Мера не рука, – сказал он. – Мера лежит на этом столе.
– Лежит, – согласилась Ильда. – Сейчас посмотрим, что она меряет.
Она сунула руку в карман фартука и выложила на сукно болт. Серый, с гайкой, навёрнутой на два витка.
Славик рядом со мной перестал дышать.
Болт был наш. Земной, двенадцатый, со старого стеллажа. Такой же, какие Стас вывалил перед Жорой из ящика.
– Бочки, – сказал Славик. Тихо, себе. – Девятый день. Узел не мой.
Ильда услышала. Она повернула к нему голову, посмотрела на тетрадь у него за пазухой и сказала:
– Купили в Бочках. У старика с бельмом. Он просил за него, как за серебро, и ему дали.
Потом она взяла болт и крутанула гайку пальцем.
Гайка пошла, побежала по резьбе и села на головку. Вся площадь это видела. Ильда свернула её обратно одним пальцем и положила болт на сукно.
– А теперь дай мне, старшина, три болта из ряда, – сказала она. – От трёх разных кузнецов. Под гильдейской биркой.
Дреск не пошевелился. Приказчик посмотрел на него. Дреск кивнул.
Три болта принесли из железного ряда. Кованые, толстые, каждый со своей гайкой, и каждая гайка притёрта к своему. Саныч так и говорил. Ильда поменяла гайки местами. Первую на второй болт. Вторую на третий. Третью на первый.
Ни одна не пошла. Одна села на полвитка и встала. Две не взялись вовсе.
Тогда она кивнула своим, и те развязали мешок. В мешке лежали наши двести. Она запустила руку и достала болт, не глядя. Потом, не глядя, гайку с другого края мешка. Навернула.
Гайка пошла до головки.
Второй болт. Другая гайка. Третий.
На десятом она остановилась, подняла руку с болтом и показала его площади.
– Любая к любому, – сказала она.
[ image55 ]
Тишина была такая, что стало слышно кузнечный конец.
Славик шагнул к столу. Он достал из ящика скобу, положил её возле бронзового стержня и вынул из мешка горсть гвоздей.
– Это мера, – сказал он.
Голос у него сел, и он откашлялся.
– Сюда гвоздь входит. Сюда не входит. Если вошёл сюда и не вошёл сюда, гвоздь наш. Мерить можно самому. У себя в лавке. Стол не нужен.
Он прогнал через скобу десять гвоздей, один за другим, при всех. Каждый вошёл в проходной вырез и встал в непроходном. Потом протянул скобу через стол, мимо Дреска, старшему ваггскому кузнецу.
Тот взял. Сунул в неё гвоздь сам. Потом свой, кованый, из кармана. Кованый вошёл туда, куда не должен был, и провалился до шляпки.
Кузнец посмотрел на скобу, потом на Славика. Потом сказал что-то Стасу, громко, на всю площадь.
– Спрашивает, сколько стоит такая, – перевёл Стас.
Я посмотрел на Славика. Славик посмотрел на ящик.
– Скажи: одна на ряд, даром, – сказал я. – Остальные по марке.
Стас сказал. К ящику потянулись руки, и к полудню разошлись одиннадцать: пять даром, шесть по марке.
Дреск сидел за столом и смотрел, как скобы расходятся по площади. Он не мешал, не говорил и не поднимал голоса. Глаза его шли от одного к другому, по одному. Тем же взглядом он мерил у наших ворот завод.