Страница 84 из 94
Транспортёрной ленты осталось на два ремня и ни сантиметром больше. Шили её Саныч и Гера медными заклёпками, на верстаке, а Славик стоял рядом и смотрел, чтобы шов шёл по нитке. Шов вышел, и это было единственное аккуратное место на всей вагранке.
Сколько воздух даёт, мерил тоже Славик. Он достал гидроуровень, шланг, которым мы в первую неделю размечали трассу лотка, согнул его буквой, налил воды и сунул один конец в трубу от улитки. Вода в шланге поднялась с одной стороны и опустилась с другой.
– Два пальца, – сказал он. – Надо, наверное, больше. Не знаю, сколько. Потом увидим.
Руду сначала обожгли, на костре, два часа, чтобы вышла вода и она стала хрупкой. Потом её били молотком на плите в куски с орех. Куски из Глухой Рустам добил лично, а к ним они с Герой накопали в долине, у рыжего ручья, где мы нашли выход руды по дракону. Эта была хуже, рыхлая и в глине, но её было много, и её никто не мог назвать чужой.
Грузили к вечеру, чтобы дуть ночью, когда станки на валу стоят. Вентилятор и пресс разом вал не потянет, это Славик сказал заранее. Уголь, руда, уголь, руда, слоями, сверху до края. Угля ушло четыре мешка, последние из тех, что оставили бороды. Саныч поджёг снизу, через фурму, горящей лучиной, Славик перекинул вилкой ремень с холостого шкива на рабочий, и улитка завыла.
Гудело оно низко и густо, и сверху из трубы пошло сначала дымом, потом жёлтым пламенем, потом синим.
Мы стояли вокруг в снегу, все шестеро, и смотрели. Стоять было не нужно, но уходить никто не хотел.
Первая плавка шла всю ночь.
Уголь сверху садился, мы подсыпали. Руда уходила вниз, подсыпали и её.
Сидели по двое, по очереди, на ящиках у щита. Спиной к вагранке было тепло, лицом к полю холодно, и каждые полчаса мы поворачивались.
– Сколько выйдет? – спросил Гера. Была их с Рустамом смена, и я не спал за компанию.
– Из пуда руды треть пуда, – сказал Рустам. – Если повезёт.
– А если не повезёт?
– Тогда опыт.
Гера подумал и сказал, что опыта у нас уже на три тома, а чугуна ни грамма.
К полуночи Рустам открыл шлаковую дыру.
Шлак не пошёл.
Он стоял в дыре тёмный, вязкий и не тёк, и Рустам ковырнул его ломиком, и ломик вышел в корке.
– Густой, – сказал он.
Саныч подошёл, снял рукавицу и положил ладонь на бочку, у самого низа, где под глиной было дно. Постоял так и убрал руку.
– Внизу холодно.
– Там тысяча градусов.
– Там меньше, чем надо.
Проверить, сколько там, было нечем. Термометр у нас был один, от чиллера, и мерил до ста. Я посмотрел в фурму через стекло от сварочной маски. В фурме было светло, но светло жёлтым, и у края стояла тёмная корка.
К четырём утра фурма потемнела совсем. Воздух шёл, улитка выла, а в бочке становилось тише, и пламя сверху сделалось красным и коротким.
Лётку Рустам пробил на рассвете, ломом, с третьего удара.
Из неё вышло немного шлака, чёрного и тягучего, он встал на песке комком и сразу остыл. Больше из лётки не вышло ничего.
– Всё, – сказал Саныч. – Козёл.
Козлом, объяснил он потом, у них в литейке звали то, что застыло в печи и не вышло. Выбивают его ломом, вместе с печью, и за козла мастер получает отдельно.
Выбивали мы его до обеда. Пришлось разломать низ вагранки, всю обмазку со дна, и козёл вышел на снег одним куском, тяжёлым, серо-бурым, с углём внутри и с застывшими потёками. Рустам расколол его кувалдой. Внутри было железо, губчатое, в дырках, вперемешку со шлаком, и в изломе оно блестело.
Он поднял кусок и разглядывал его долго.
– Железо есть, – сказал он. – Чугуна нет.
– Почему?
– Холодно. Воздуха мало. И шлак не течёт.
– Флюса нет, – сказал Саныч. – Известняк нужен. Я говорил.
Он говорил. Он сказал это ещё когда мы грузили, и сказал тогда же, что известняка в долине никто из нас ни разу не видел. Я тогда решил, что пробуем без, и попробовали.
Славик весь день просидел над шлангом и тетрадью, считал обороты и шкивы, и к вечеру сказал, что если на промежуточный вал посадить шкив вдвое больше, воздуха будет вдвое. Такого шкива у нас не было. Стас сбил его из досок на гвоздях, в три слоя, крест-накрест, а Рустам проточил на токарке до круга. Вышел он тяжёлый, с запахом сосны, и Гера сказал, что вагранка у нас теперь наполовину деревянная.
Торке пришёл назавтра к обеду и привёл овцу на верёвке.
Овца была белая, упитанная и совершенно спокойная. Её привязали к колу под опорой, насыпали сена и отошли. Марку за неё Славик отдал сам и записал. Гоша на насесте приоткрыл глаз на овцу и снова задремал.
– Не берёт, – сказал Гера.
– Смотрят, – сказал Рустам. – При всех не возьмёт.
Сосед постоял, посмотрел на дракона, на овцу, на нас, и пошёл вдоль забора. У вагранки он остановился.
Козла мы так и бросили у разломанного низа, куском на снегу. Торке наклонился над ним, потрогал пальцем излом, потом поднял кусок шлака и понюхал. Потом сказал что-то Стасу, длинно, и показал рукой на юг, за холмы.
– Говорит, белого камня не клали, – перевёл Стас. – Без белого камня шлак стоит, и в печи холодно. Это, говорит, любой ребёнок знает.
– Спроси, где он есть.
Торке засмеялся ещё до перевода: о чём спросят, он, видно, понял и так.
– У него, – сказал Стас. – Хутор на нём стоит. Они из него известь жгут, стены белить. Весь холм белый, только под снегом не видно.
До его хутора было полдня пешком, и сосед сказал, что сани с камнем будут утром, если мы дадим за сани триста гвоздей. Славик сказал, что это дёшево, и сказал так, чтобы гость не понял.
– Он не спросил, что мы варим, – сказал Стас, когда Торке ушёл.
– Он и так видит.
– Он не спросил, откуда у нас такие гвозди. Он не спросил, что в трубе. Он пришёл за овцу и ушёл с заказом на камень.
– Он сосед, – сказал Саныч. – Соседу интересно, что у тебя горит. Остальное ему неинтересно.
Вечером мы собирали вагранке новое дно. Обмазка шла на ощупь, при фонаре, и глины с лотка осталось в обрез. Сушили ночью, снова на дровах.
Сани пришли затемно.
Торке шёл впереди, а за ним двое молодых тянули сани, оба выше его на голову, и оба молчали. Сыновья, сказал он, и больше про них ничего не сказал. На санях лежал белый камень крупными кусками, и сверху, под мешковиной, стоял бочонок.
Про бочонок никто не спросил.
Когда рассвело, овцы под опорой не было. Кол стоял, верёвка висела оборванной, сено лежало нетронутое, и на снегу вокруг не было ни одного следа, кроме наших.
– Ночью, – сказал Рустам. – Я же говорил.
Гоша спал на насесте, свернувшись, и вид у него был сытый.
Камень били вместе с его сыновьями, на той же плите, где Гера бил руду. Те работали молча и быстро, в такт, и к полудню камня было на две загрузки. Торке всё это время стоял у вагранки и смотрел, как Саныч мажет лётку.
Пресс в тот день не пускали. Грузили снова: уголь из ямы Саныча, руда, камень, уголь. Камня Саныч клал на глаз, горсть на ведро руды, и когда я спросил, откуда он знает, сколько, он сказал, что не знает, но меньше лучше, чем ничего.
Славик накинул ремень. Улитка завыла выше, чем в первый раз, и в шланге у него вода встала на четыре пальца.
– Четыре, – сказал он. – Было два.
Гудело теперь иначе. Пламя сверху поднялось выше трубы и стояло белым, и снег вокруг вагранки к вечеру стаял на три шага, до земли.
Шлак Рустам выпустил в сумерках. Он пошёл сам, стоило вынуть пробку, потёк по жёлобу в песок, светлый, тягучий, и остывал на песке зелёным стеклом.
Стас сфотографировал его на телефон, три раза, с разных сторон. Потом присел, подобрал остывший край и посмотрел сквозь него на свет из трубы. Стекло было бутылочное, с пузырями.