Страница 47 из 94
– Знаю.
– Я спрашивал, сколько привезёшь и когда. Привёз?
– Тысяча двести.
– Показывай.
Рустам развязал мешок и высыпал на прилавок горсть.
Он зачерпнул сверху не глядя и уронил обратно на доску с полуметра, и гвозди посыпались, и звук у них пошёл один, без единой отдельной ноты.
Он сделал так второй раз и послушал.
Потом взял два наугад, приложил шляпка к шляпке и посмотрел на просвет.
– Одинаковые.
– Одинаковые.
– Хороший товар, – сказал он. – Такого в ряду нет.
[ image28 ]
Потом он повернул гвоздь шляпкой к себе.
– Клеймо.
– Есть, – сказал я и показал.
Он смотрел долго. Поднёс к глазам. Потрогал ногтем.
– Ровно легло. – Он положил гвоздь на доску. – Чьё?
– Завода.
– Это я вижу. Чьё?
Я сказал то, что приготовил ночью, и оно рассыпалось на первом же слове.
– Моё. Я за него отвечаю.
– Ты кто? – спросил Тург Головня, и спросил он без насмешки. – Мастер какой гильдии? Клеймо это не картинка. Клеймо это тот, с кого спросят, когда гвоздь погнётся в чужой стене.
– Спросят с меня.
– Где тебя искать?
– В Ржавом Доле.
– Я знаю, где Ржавый Дол, – сказал он. – А ряд не знает. Ряду нужен тот, кого он может достать через гильдию, потому что гильдию достать можно, а долину нельзя.
Он посмотрел за моё плечо, на Ондри.
– Подсечка, – сказал он. – Сорок лет. Три раза ему возвращали брак, и три раза он менял из своего кармана, и на четвёртый уже никто не проверял. Вот что такое клеймо.
Стас вытащил из кармана лист и развернул.
Старшина взял, посмотрел на свои же слова, срисованные по буквам чужой рукой, и хмыкнул.
– Ровно так и спросил. Чьё.
– Я услышал: клеймо, – сказал я.
– Это я понял ещё вчера, – сказал он. – Когда ты приехал с возом.
Дальше был ряд.
Мы прошли его весь, все восемь лавок, с возом впереди и с кузнецом в трёх шагах позади, и к четвёртой лавке я уже знал, чем всё кончится, и дошёл до восьмой только потому, что уйти с половины ряда означало бы показать это всем, кто смотрел.
В первой рыжебородый, который в прошлый приезд просил за полосу вдвое, посмотрел на гвозди и сказал, что берёт по полрезани.
– Полторы.
– Полрезани.
– На лотке у ворот за них просят две.
– На лотке, – согласился он. – Иди на лоток.
Я оглянулся.
Ондри стоял в трёх шагах, руки за спиной, и смотрел на прилавок. На меня он не посмотрел. Рыжебородому не сказал ничего. Ручательство и торг это две разные вещи, и вторую он на себя не брал.
Во второй цены не назвали вовсе. Хозяин выслушал Гришу, посмотрел мимо меня и занялся своим делом.
В третьей взяли двести штук по полторы. Хозяин при этом оглянулся на дверь, и я вспомнил, где видел это раньше: в лавке с артефактами, когда Стас спросил про сотую долю.
В четвёртой, пятой и шестой нам сказали одно и то же слово, и Стас его не перевёл, потому что перевёл Гриша, и перевёл он мимо вопроса.
– Он говорит, у него уже есть поставщик.
– Один и тот же поставщик у трёх лавок?
– Он говорит, у него уже есть поставщик, – повторил Гриша и посмотрел в сторону.
В седьмой хозяин оказался разговорчивый и спросил у меня совсем другое.
– У вас над долиной что светится?
Гриша перевёл и сделал вид, что его тут нет.
– Камень, – сказал я.
– Большой?
– С ладонь.
Гвоздей он не взял.
Бумагу мне показал старшина, и показал сам, без просьбы.
Мы возвращались вдоль ряда к коновязи, и он вышел из лавки и встал у нас на дороге. В руке у него был сложенный лист.
– Ты подумаешь, что это я. Это не я.
Лист плотный, желтоватый, сложен вчетверо. По нижнему краю печать: оттиск в бурой смоле, круглый, с чем-то мелким внутри.
Я развернул его и посмотрел на буквы, и буквы посмотрели на меня.
[ image29 ]
За двадцать два дня я выучил говорить и не выучил ни одной буквы. Читал старшина. Стас записывал за ним на своём листе, по звукам, и половину переспрашивал.
Смысла в бумаге было на три строки. Товар железного ряда принимается к торгу с клеймом мастера гильдии. Товар с иным клеймом старшина к торгу не допускает и в счёт не берёт. Смотреть за этим старшинам рядов, а спрос будет с них.
– Когда пришла?
– Третьего дня.
Третьего дня это девятнадцатое. Девятнадцатого Стас и Рустам были в городе, и в тот же день в трактире спорили, что у нас горит по ночам.
– А раньше как было?
– Раньше было просто клеймо. Чьё-нибудь. Двадцать лет я брал хороший товар и закрывал глаза, и никто с меня не спрашивал.
– А теперь с тебя спрос.
– Теперь с меня спрос.
Я держал лист, и левая ладонь пошла той же полосой, от мизинца к запястью. Разжал. Разжалась.
– Кто писал?
Он забрал лист, сложил его вчетверо и убрал за отворот.
– Не моё дело. Ты железо привози. Будет клеймо гильдии – возьму всё, что привезёшь, и возьму по полторы. Мне твой гвоздь нужен.
Он пошёл к себе, и на этом разговор кончился.
С руки мы торговали у коновязи, за воротами ряда, до вечера.
Так делает всякий, у кого нет места: стоишь у столба с открытым мешком, и мимо тебя идут.
Взяли по полторы, партиями от десяти, всего четыреста штук. Брал тот, кто строит: плотник с подручными, двое с телегой, дворфийка с хутора, которая пересчитала свои двадцать штук трижды и всё равно ушла довольная.
Один спросил про клеймо сам. Посмотрел на кружок с чертой, поднёс к глазам и взял сорок штук вместо двадцати, и объяснять не стал.
Считал и отдавал Стас. Сварщик стоял рядом и молчал, и из тех, кто обычно подходит к чужим у коновязи, к нам не подошёл ни один.
Шестьсот штук мы увезли обратно.
Считали у коновязи, пока возчик распрягал.
– Шестьсот продали, – сказал Стас. – Двести на ряду, четыреста с руки. Девятьсот резаней.
– Девять марок.
– Минус телега.
– Минус телега, – сказал я.
– Короче, мы за день сделали семь марок восемьдесят и полдня простояли у столба. Типа как бомжи.
– Как чужие, – сказал Рустам.
Стас не ответил. До ворот он шёл молча, а лист свой достал уже за городом.
Пока возчик выводил телегу из проулка, я сел на свой мешок и посидел. Вставать было незачем.
Считать было нечего.
Мы сделали то, за чем шли: привезли товар, который здесь никто не умеет делать, поставили на него свой знак и услышали от того, кто в железе живёт, что товар хороший. И на этом нас остановила бумага в три строки, написанная за триста вёрст отсюда кем-то, кто нашего гвоздя в руках не держал.
Дома этот день назвали бы неудачным выходом. Здесь его надо называть иначе. Дома я знал, у кого просить бумагу и сколько это стоит.
Рядом Стас пересчитывал выручку второй раз, губами, и на сотнях сбивался.
Кузнец всё это время стоял у своего горна, в тридцати шагах, и работал, и за весь день он не подошёл ни разу.
Он догнал нас за воротами, когда мы уже вышли на тракт и возчик развернул порожнюю телегу обратно в город.
– Артём.
Я остановился.
Он встал против меня. В руках ничего, передник снят, и это я отметил раньше всего.
– Ты сегодня стоял в стороне.
– Стоял.
– Почему?
Он посмотрел мимо меня, на тракт, который уходил к холмам и дальше в долину, и ответил не на то.
– Поручился я один раз. Он его принял. Это осталось.
– Ондри.
– Клейма гильдии тебе не дадут. И подсечку мою на твой гвоздь я не поставлю: я ей сорок лет метил своё, и ряд за день прочитает, что я твой работник.
– Я не прошу.
– Знаю.
Он помолчал и сказал то, ради чего шёл.
– Кружок твой хороший. Ты его не бросай.