Страница 58 из 76
Глава 20
К вечеру я проштудировал практически весь планшет, но больше не нашел ничего этакого. В голове непрерывно крутится один и тот же вопрос: как заставить людей увидеть правду, прежде чем её навсегда закроют железным занавесом имперской пропаганды? Ответ прост — перекрыть её своей пропагандой.
Звоню Апраксину. Граф отвечает после десятого гудка. Говорит устало, даже сонно, будто я его разбудил.
— Слушаю, Серпов.
— Мне нужны люди, — говорю с ходу. — Блогеры, журналисты, публицисты — любые, у кого есть аудитория. Те, кто не лижет сапоги императору.
Граф молчит, переваривает. Слышу, как он зажигает спичку, потом делает затяжку — медленно, словно смакует. В этом плане он прикольный — Апраксин всегда курит так, будто каждая сигарета — последняя, и он хочет получить от неё максимум.
— Есть такие, — произносит он наконец. — Но они сейчас сидят тише воды ниже травы. После того как закрыли «Новую газету» и посадили двух оппозиционных депутатов прямо в студии во время прямого эфира, у всех пропало желание геройствовать.
— У меня есть материал, который заставит их привстать в полный рост.
— Что за материал?
— Много материала. И то видео с тепловизором. Император на нём — холодный, как асфальт в январе. И документы из канцелярии, включая сценарий ритуала на Красной площади. В общем, много интересного.
Снова пауза. Длиннее, чем в прошлый раз. Апраксин, судя по звукам, то ли поправляет подушку, то ли перекладывает телефон к другому уху.
— Ты понимаешь, что если это всплывёт, за тобой приедут в следующую минуту? — спрашивает он. — Не полиция, не УНМА. Белов. Лично.
— Понимаю.
— И всё равно хочешь?
— Естественно.
Он вздыхает разочарованно и уважительно одновременно, будто он отставной офицер, который смотрит на молодого дурака, идущего в атаку с одной гранатой против танка.
— Ладно, — говорит он. — У меня есть трое. Первый — Илья Баранов, бывший журналист «Ведомостей». Сейчас ведёт ютуб-канал про историю Российской Империи, но ему заблокировали монетизацию после того, как он выпустил ролик о коррупции в УНМА. У него сто двадцать тысяч подписчиков, и они его любят.
— Второй?
— Мария Соболева, публицист. У неё телеграм-канал на пятьдесят тысяч. До этого работала в «Советнике», но уволилась, когда их главный редактор поехал на поклон к императору с чемоданом компромата. Она злая, умная и ничего не боится — кроме, может быть, пауков.
— Третий?
— Алексей Горин. Был пресс-секретарём у Волковой до её опалы. Парень толковый, но после того как княгиню задвинули, его выперли с волчьим билетом. Теперь сидит без работы, пытается подрабатывать копирайтингом, но заказы дохлые.
Я записываю имена на бумажке.
— Давай я тебе завтра днём, часиков в двенадцать, их пригоню, пообщаетесь. Пусть это будет… Пусть это будет, скажем, кофейня «Арабика» на Пятницкой. — Он диктует адрес, я фиксирую. — Но смотри, Серпов: они боятся. Не дави на них слишком сильно. И не показывай всё сразу — информацию давай по чуть-чуть.
Сто двадцать тысяч там, пятьдесят здесь… В сумме не фонтан. Но если они выложат одновременно, а потом пойдут репосты, может, и залетит. Главное — чтобы тема была взрывной. А она взрывная.
— Спасибо, граф.
— Не благодари, — он отключается.
Следующим утром я просыпаюсь в семь, хотя будильник не ставил. В голове шумит от напряжения. Умываюсь ледяной водой, бреюсь. Клавдия Петровна, когда я спускаюсь на кухню, окидывает меня взглядом, поджимает губы, ставит передо мной тарелку с кашей и кружку кофе.
— Побрейся, — говорит она, хотя я уже побрился.
— Побрился.
— Плохо побрился.
Я трогаю подбородок — гладкий, но спор с Клавдией Петровной — дело неблагодарное. Ем молча, жую овсянку, смотрю в окно на снег.
В полдень уже захожу в «Арабику». Кофейня маленькая, прячется во дворах между старыми зданиями, где когда-то были доходные дома, а теперь — офисы и стоматологии. Внутри пахнет жареными зёрнами, молоком и выпечкой. Я сажусь за дальний столик, заказываю двойной эспрессо и раскладываю планшет.
Они приходят по одному. Первым появляется Баранов — мужчина лет сорока, в очках в тонкой оправе, с аккуратной бородкой. На нём тёмно-синее пальто, недорогое, но опрятное. Под мышкой — старый кожаный портфель, потёртый на углах. Он оглядывается, замечает меня, подходит.
Садится, снимает пальто, вешает на спинку стула. Заказывает американо, достаёт из портфеля блокнот.
Через три минуты входит Соболева. У неё рыжие волосы, короткая стрижка, чёрная куртка-косуха поверх толстого вязаного свитера. На плече — рюкзак, заляпанный краской, будто недавно она приложилась к окрашенному забору либо скамейке. Она садится напротив Баранова, смотрит на меня изучающе, ничего не говорит, ждёт.
Горин появляется последним, спустя пять минут. Молодой парень, лет двадцати пяти, в старом пиджаке, из-под которого выглядывает футболка с надписью «Свободу слову». Он шумно дышит, будто бежал, рассыпается в извинениях, садится рядом с Соболевой.
— Все в сборе? — спрашиваю, оглядывая их.
— Все, — кивает Баранов. — Кто вы и зачем мы здесь?
Я выдерживаю паузу, пью кофе. Эспрессо горький, и вдобавок обжигает язык. Отодвигаю планшет так, чтобы всем было видно.
— Я тот, у кого есть информация, которую вы захотите опубликовать, — говорю спокойно. — И тот, кто не может сделать это сам, потому что меня убьют раньше, чем я нажму на «отправить».
Рыжая усмехается.
— А нас не убьют? — уточняет она максимально буднично.
— Вас тоже, если не будете осторожны. — Я обвожу их взглядом. — Но сейчас у вас есть выбор: развернуться и уйти — и я найду других. Или остаться, получить материал, и после этого ваши каналы взлетят на полмиллиона просмотров, а вы станете врагами империи номер один.
— У меня уже полмиллиона было до блокировки, — замечает Баранов.
— Было. А будет снова.
Горин молчит, вертит в руках ложечку. Желваки у него играют — не согрелся после улицы, а может уже напрягся, представив всё то, что я описываю.
— Показывайте, — говорит он.