Страница 32 из 76
— Что? — не понимаю. Смотрю на его нити — они тускнеют, из серых становятся пепельными, почти белыми.
— Там… — он указывает в сторону дверного проёма. — Третий. С арбалетом.
Я подхожу ближе, заглядываю в проём. На полу лежит тело. В камуфляже, лицо разбито — нос сломан, губа разорвана. Рядом валяется спортивный арбалет — дешёвый, китайский. Пропустил. Должен был видеть его нити, хоть и слабые. Отвлёкся на пленника и звонок Скорбенко.
— Сильвер, ты ранен?
— Пустяк. — Голос его становится тише, слова выходят с паузами, он шепчет. — Царапина.
Но я вижу рану. Под рясой плечо разорвано — болт пробил кожу и вошёл в мягкие ткани, там и застрял. Края раны почернели, осыпаются серебристой пылью, как сухая глина.
Краг подхватывает сильвера под руку — легко, почти невесомо, хотя тот весит под сто килограммов — ведёт к выходу. Я хватаю пленника за шкирку, толкаю перед собой. Он дёргается, но я один раз сжимаю пальцы на его шее — не сильно, просто заставляю замереть, — и он смирно идёт дальше, только дышит часто.
Гром уже у входной двери, приоткрыл её, выглядывает наружу. Автобус Скорбенко у ворот — быстро, однако. Гром выскальзывает на улицу, пригибаясь, быстро обегает двор, проверяет. Через минуту он возвращается, машет рукой — чисто. Я и сам это вижу — нигде нет никаких нитей, кроме наших.
Скиталец выходит последним, на секунду задерживается у порога, проводит рукой в воздухе — наверное, стирает за нами следы, как он это умеет.
В автобусе укладываем сильвера в проход между рядами. Ряса пропиталась жижей, сейчас она горячая, почти жжёт пальцы, когда я трогаю ткань. Рана глубокая, края оплавлены, изнутри сочится густая серебристая масса, похожая на жидкий металл.
— Чем стреляли? — спрашиваю у пленника, встряхивая за воротник. Он молчит, смотрит в сторону, на сильвера, потом в пол. — Ответь!
— Отравленный болт, — выдавливает пленник. — Медленный яд. Для иномирцев. У нас такие есть.
— Быстро в особняк, — командую Скорбенко.
Скорбенко выжимает педаль, автобус вылетает на шоссе со скоростью, которую, наверное, не знал с самого момента своего изготовления на заводе. Я разрываю рясу сильвера, смачиваю бинт водой из бутылки. Отжимаю, прикладываю к ране. Сильвер вздрагивает, содрогается всем телом.
— Не поможет, — шепчет он. Глаза открыты, смотрит в потолок. — Я чувствую. Оно внутри разъедает. Медленно.
— Заткнись, — рявкаю. — Будешь жить.
Он открывает глаза, смотрит на меня, совершенно спокойно. Такое спокойствие бывает у человека, который уже всё решил.
— Артём… — он выдыхает, шевелит губами. — Я быстро. Не успел даже имени сказать.
— Не надо имени. — Я прижимаю бинт сильнее. Под пальцами ткань мокрая, жижа проступает сквозь марлю. — Молчи.
Но он уже не слышит. Тело его начинает светиться изнутри тусклым серебристым свечением, как ночник в детской. Затем оно становится прозрачным, я вижу сквозь него обивку сиденья, пол, ноги Грома. Потом оно рассыпается. Серебристая пыль оседает на сиденье, на моей куртке, на лице. Я закрываю глаза, но в рот успевает попасть — металлический привкус, как от фольги.
Сгребаю пыль в пустую банку, настоящей урны Скорбенко с собой не запас. Пыль горячая, почти жжёт пальцы сквозь металл. Ссыпаю в банку, закручиваю.
Гром сзади перезаряжает автомат — щелчок, глухой удар ладонью по магазину. Молчит. Краг замер на своём сиденье, даже дышать перестал — каменная статуя, только глаза живые, смотрят в пол. Скиталец колышется в углу, его нити стали тусклыми, почти невидимыми, только слабое марево.
Всю дорогу до особняка никто не произносит ни слова. Только пленник иногда всхлипывает, уткнувшись лицом в колени, и я слышу, как он шепчет:
— Я не хотел, я не хотел.
Скорбенко заезжает во двор, глушит двигатель. Дождь барабанит по крыше. Мы выходим, Гром тащит за шкирку пленника, тот волочит ноги по гравию. Иду под старую берёзу в дальнем углу участка Мещерской. Скорбенко молча копает лунку в рыхлой земле. Отсыпаю серебристую пыль из банки, она единожды вспыхивает ярко в воздухе и гаснет. Клавдия Петровна выходит на крыльцо, смотрит, крестится размашисто, губы шевелятся. Петров стоит с блокнотом, лицо у него белое, как бумага его же блокнота.
— Имя? — спрашивает тихо, почти шёпотом.
— Не знаю, — отвечаю, отряхивая руки о штаны. Земля липнет к пальцам. — Был сильвером.
Краг выходит из дома, подходит к холмику, наклоняет голову. Челюсти его сжаты, скулы напряжены.
— Хороший был воин, — басит он, и в голосе — каменная боль. — Шустрый. Молодой.
— Хороший, — соглашаюсь.
Пленник сидит в пустующей подсобке в дальнем конце двора на перевёрнутом ящике. Руки за спиной связаны пластиковой стяжкой — запястья покраснели, но он терпит, не жалуется. Разбитая бровь запеклась, рассечённая губа распухла, на щеке свежая ссадина. Его нити дёргаются, жёлтые и оранжевые — боится и бесится одновременно.
Я сижу напротив на таком же ящике.
— Как звать? — спрашиваю.
Он молчит. Сжимает губы, смотрит в сторону.
— Молчишь? — Гром выходит из-за моей спины, щёлкает затвором — звук, который, судя по нитям пленника, заставляет его напрячься.
Он вздрагивает плечами, поджимает ноги.
— Серёга, — выдыхает он, не поднимая глаз.
— Хорошо, Серёга. Рассказывай.
Он сглатывает, облизывает разбитую губу — та треснула, кровоточит
— Рассказывай, — повторяю, подаваясь вперёд. — Кто такие, откуда у вас такие игрушки — жезлы, артефакты невидимости, подавители магии? Кто командир? Расскажешь — получишь врача, возможно даже чай с пирогами. И я не отдам тебя иномирцам, чьих собратьев вы убиваете. Понял?
Он смотрит на крага, застывшего в дверном проёме. Тот не шевелится, только пар из ноздрей облачками выходит на холодном воздухе. Нити Серёги становятся серыми — сдался.
— Молот, — начинает он хрипло, запинаясь, тут же откашливается. — Он нас вербует. Раньше в УНМА служил, потом уволили… за жестокость. Сказали — превышение. Теперь работает на себя.
— Артефакты?
— Привозят. Откуда — не знаю. Молот говорит, что император нас тайно поддерживает, что мы — его карающий меч.
— И вы убиваете безоружных?
— Они не безоружные! — глаза Серёги вспыхивают, нити становятся красными. Руки дёргаются в стяжке. — Они скверна… иномирцы и их пособники. У них магия, артефакты. А вы нас…