Страница 29 из 76
Сворачиваем на улицу Берёзовую, дом 17. Забор из тёмного профнастила, почти чёрного. Калитка на кодовом замке — я сверяюсь с заметкой в телефоне, набираю шесть цифр, и замок щёлкает.
Сам дом двухэтажный, из красного кирпича. Конечно, это не особняк Шереметева в Москве: там был настоящий дворец с коваными решётками, фонтаном и камином в кабинете, где барон принимал меня с видом, будто делает одолжение. Здесь всё проще — аккуратно, дорого, но без вычурности. Скорее уютное гнездо для того, кто устал от парадных залов.
Внутри пахнет старой мебелью и сладковатым освежителем, который уже слегка забродил — видно, давно не проветривали. На кухне холодильник грохочет, включается, дребезжит, потом замолкает.
— Здесь безопасно, — говорит лысый аномал, оглядываясь по сторонам.
Девушка проводит пальцами по косяку, трогает обои. Её нити становятся ровнее, голубоватый оттенок успокаивается до серого.
Лысый мнётся у порога.
— А вы… вы вернётесь за нами? — спрашивает, переминаясь с ноги на ногу, глядя исподлобья.
— Вернусь, — отвечаю, поправляя воротник куртки. — Не дёргайтесь. Еда есть — консервы и макароны в шкафу, вода в канистрах. Если понадобится ещё — сообщайте, закажем. Сидите тихо, поживите пока здесь. Когда вы будете нужны, я выйду на связь. Гром, выходим.
Скорбенко заводит двигатель.
— Дальше что? — спрашивает он, выруливая обратно на дорогу.
— Теперь ищем «чистых». Давай в центр, покружим там.
Вскоре наша «ритуальная служба» уже катит по Ленинградке, совсем скоро мы уже в районе Тверской. Светофоры мигают жёлтым. Люди перебегают по переходам под дождём, кто с зонтом, кто с газетой над головой. Я смотрю во все стороны, читаю нити. Двое мужиков в мокрых пиджаках, переругиваются у ларька, нити красные, агрессивные, с оранжевым пульсом. Девушка на остановке, вся сжалась, её нити серебристо-синие — замёрзла. А вот на другой стороне улицы парень с рюкзаком, который выбежал из подземного перехода и бежит к автобусу — его нити жёлтые, спешка, и он так и не успевает, автобус уезжает, он пинает столб.
Всё как обычно. Москва.
Гром вдруг подаёт голос:
— Тормози, Скорбенко. Слева.
Я поворачиваю голову. Пятиэтажка с облупившейся штукатуркой, на первом этаже киоск с вывеской «Фрукты-овощи». Рядом с ларьком — толпа. Человек десять, может, пятнадцать, за ними вижу двоих в камуфляжах. Они выволакивают из ларька продавца — смуглого мужчину с чёрными усами. Продавец упирается ногами, резиновые сапоги скользят. Кричит что-то на своём языке — гортанное, быстрое, я разбираю только одно слово, похожее на «помогите».
Один из нападающих бьёт его локтем в челюсть. Голова продавца откидывается, крик обрывается и переходит в хрип. Рядом на асфальте валяется опрокинутый ящик с яблоками, они раскатились в разные стороны, прохожие давят их подошвами — под ногами хлюпает месиво.
— Остановись, — говорю Скорбенко, и он жмёт на педаль. — Гром, будь наготове.
Выхожу под дождь. Гром всё же выскакивает следом, автоматом не светит, дабы не привлекать внимания, но я знаю, что, если понадобится, он окажется в руках быстрее, чем противник успеет понять, что ему следовало бы убежать.
Подхожу ближе и вижу у обоих по нашивке, ну надо же, как прямолинейно — перечеркнутое лицо сильвера. Такой же знак я видел на плакате у рынка в Воскресенске. Как там было, «Чистая земля — чистая кровь».
Один из «Чистых» — коренастый, лысый, с аналогичной татуировкой ещё и на шее, во фанаты, держит продавца за воротник. Второй — помоложе, щуплый — замахивается битой. Продавец уже не вырывается, только закрывает голову руками, сжимается в комок, фартук сполз, рубашка мокрая.
— Руки убрал, — говорю негромко.
Коренастый поворачивается ко мне. Глаза злые, маленькие. Нити его меняют цвет с красного на оранжевый — просчитывает, стоит ли связываться.
— Проходи, гражданин, — цедит он сквозь зубы. Голос грубый, прокуренный. — Не лезь не в своё дело.
Он разжимает пальцы, и продавец падает на колени. Трогает разбитую губу, ладонь становится красной.
— Моё дело. — Я делаю шаг вперёд, отодвигаю ногой яблоко. — Убирайтесь по-хорошему. Пока я не начал злиться.
Коренастый смотрит на напарника. Тот, судя по его взгляду, уже смекнул, что я из того автобуса, рядом с которым стоит внушительного вида вояка, а сколько там ещё в автобусе таких? Опускает биту, трогает коллегу за локоть, шепчет что-то на ухо. Коренастый морщится, сплёвывает на асфальт. Оба поворачиваются и быстрым шагом уходят вниз, в переход.
Толпа расходится. Кто-то облегчённо выдыхает, кто-то качает головой, осуждающе глядя им вслед.
Я наклоняюсь к продавцу. Протягиваю руку, он хватается, пальцы скользкие. Кое-как поднимается, покачивается.
— Живой?
— Д-да… — он шепелявит, губа распухла. — Спасибо, господин… но зачем? Они вернутся.
Я не отвечаю сразу. Смотрю на толпу, которая уже расходится, на след от нитей двух мужиков в камуфляже, скрывшихся в переходе — оранжевых, злых, но без примеси фиолетового. Я бы сказал, это обычные фанатики, которых разогрела пропаганда. Только охотятся они теперь не на иномирцев, а на тех, кто «не наш». Лицо не подошло, акцент не тот, кожа темнее. И плевать, что продавец — человек. Для них «чистота» уже не про расу, а про свой-чужой. Беспредел.
— Вы тут пока поосторожнее. — говорю ему. — Но это ненадолго. Мы наведём порядок.
Садимся в автобус, Гром вытирает лицо рукавом.
— Первая стычка, — бросает он. — И уже сбежали. Скучно с тобой становится, Артём. Стрелять-то когда будем?
— Эти — сбежали. Но сомневаюсь, что они единственные. Едем дальше. Я не оракул, но почти уверен — сегодня постреляем.
Петляем по городу ещё час. То по Садовому кольцу, то ныряем в переулки. Через запотевающие стёкла автобуса не вижу ничего подозрительного — девушка в пуховике перехватывает тяжёлый продуктовый пакет из одной руки в другую. Старуха с палкой ждёт зелёный, рядом с ней мальчишка в наушниках пританцовывает, чтобы согреться. Трое рабочих в оранжевых жилетах грузят мешки в фургон. Ничего подозрительного. Вот так посмотришь и подумаешь, что ничего не происходит, и никакой император здесь не иномирец, жаждущий подчинить себе человечество, а просто хороший добрый справедливый правитель, который сейчас, наверное, тоже, как обычный человек, пьёт чай с лимоном и выслушивает от Белова очередную жалобу на то, что в коридорах Кремля сквозняки.
Скорбенко включает печку, из дефлекторов дует тёплым воздухом, пахнущим нагретой пылью и старым кожзамом.