Страница 10 из 76
Глава 4
В полумраке её глаза светятся. Стоит, чуть выставив вперёд колено, босая, волосы растрёпаны.
Я смотрю прямо на неё.
— Ирина, — говорю спокойно. — Возвращайся в свою комнату.
Она не двигается.
— Я серьёзно, — добавляю.
— А я серьёзнее, — шепчет неожиданно жёстко. — Ты думаешь, я шучу?
Нити её розовые, не припомню, чтоб наблюдал такие у неё. Да ещё и с такой бешеной пульсацией.
— Когда? — не успокаивается она.
— Не время, — отвечаю. — Не здесь.
Подхожу к двери, открываю шире.
— Иди.
Ирина молчит, потом поправляет лямку, дёргает плечом.
— Ладно, командир, — говорит с лёгкой горечью. — Ты у нас стратег. Я подожду.
Выходит, не оборачиваясь. Дверь за ней закрывается не до конца — остаётся щель. Слышу, как она шуршит одеялом, потом скрипят пружины.
— Завтрак хотя бы будет? — доносится уже бодрее, как ни в чём ни бывало.
— Будет, — отвечаю. — Собирайся.
Накидываю куртку, выхожу в коридор.
Костер почти догорел. Несколько углей ещё тлеют в золе, тонкий дымок тянется вверх. У огня сидят двое сильверов — те, кто дежурили ночь. Один чинит рукоять копья: обматывает её тряпкой, туго, старательно, кусает край зубами, чтобы оторвать. Второй просто смотрит в сторону леса, не моргая.
Из домика выходит старый «Адидас». Сейчас капюшон откинут, лицо видно лучше, чем до того, и оно выглядит ещё более морщинистым.
— Доброе утро, — говорю я. — Как спалось?
Он поправляет воротник, потом долго смотрит на меня, щурится:
— Шумишь, Артём. Люди ещё спят.
— Люди уже встают, уважаемый. Солнце через час поднимется. Мне нужно пятнадцать добровольцев. Тех, кто не боится ехать в большой город.
— Пятнадцать — это много, — он чешет затылок. — Молодёжь рвётся, это да. Старики — нет. Я поговорю.
— Поговори. И рясы собери. Такие, как у тебя. Длинные, с капюшонами. Чтобы лица не видно.
Он смотрит на меня с подозрением:
— Зачем?
— Маскировка, — терпеливо объясняю. — В городе сейчас ловят таких, как вы. В рясах будете похожи на монахов. Религиозная община.
Скиталец вздыхает, разводит руками, мол, делай что хочешь, потом уходит будить своих. Начинается обычный утренний гам — иномирцы вылезают из домиков, кто стоит и озирается, кто сразу идёт к костру греться. Один сильвер протирает глаза и начинает рассказывать что-то соседу — звонко, быстро, активно жестикулируя. Краг рявкает на него — мол, рано ещё орать. Сильвер замолкает, обиженно отворачивается.
Скиталец приносит большой свёрток. Пятнадцать ряс, длинные, до пят, с глубокими капюшонами, серые и чёрные, все разного размера и состояния. Одна с дырой на локте, сквозь которую явно будет видно серебристую кожу. Другая — с тёмными пятнами, похожими на плесень. Третья пахнет так, что постирать бы, да времени нет.
Следом из-за домика выходят отобранные добровольцы. Семь сильверов — молодые и постарше, шестеро крагов, среди них тот, что вчера ломал дерево, и двое скитальцев в длинных тёмных балахонах. Крэгг, тот самый краг, который ломал дерево и помогал освободить Ирину, выступает вперёд, делает короткий утвердительный жест — мол, я за старшего.
— Надевайте, — командую, разворачивая первую рясу. — Это ваша новая форма. Привыкайте.
Они подходят по очереди. Я помогаю каждому:
— Руки в рукава. Капюшон на голову. Застегни пуговицы, нечего сверкать серебром на солнце.
Первый сильвер — молодой, с бледной кожей и большими глазами — натягивает рясу, капюшон сползает ему на глаза. Он поправляет его раз, другой, третий, потом плюёт и оставляет так. Смотрит на меня оттуда, из-под ткани.
— Меня видно? — спрашивает неуверенно.
— Дурака из себя не строй, — отвечаю. — Поправь нормально. Ты боец, а не пугало огородное.
Второй сильвер — постарше, с более тёмной кожей — справляется лучше. Застегивается на все пуговицы, прячет руки, капюшон натягивает глубоко.
Краги, как я и ожидал, начинают ворчать. Их широкие плечи едва пролезают в рукава, ткань трещит по швам.
— Неудобно, — хрипит один из них, широкоплечий, с базальтовой крошкой на щеках. — Мне этот мешок мал. Я в нём дышать не могу.
— Дыши втянув живот, — советую.
— Я не умею, — обиженно отвечает он. — У меня нет живота, одни камни.
Крэгг застревает в собственном капюшоне. Мечется, мотает башкой, ткань трещит всё сильнее.
— Стой, чёрт тебя дери, — подхожу, хватаю рясу с двух сторон, дёргаю вниз. Голова крага выскакивает наружу с громким хлопком, будто пробка из бутылки шампанского.
— Спасибо, Артем, — выдавливает он, потирая шею.
— Терпи, друг. В Москве если будешь без этого — поднимут тревогу быстрее, чем произносится слово «иномирец».
Скорбенко подгоняет автобус ровно через час — не к самому лагерю, а к условленному месту, не доезжая. Не хотелось бы ещё до выезда шокировать его видом нашей необычной компании без грима, то есть без накидок с капюшонами, а то так и выезд сорвётся. Хотя, неизвестно, кого самому Скорбенко довелось перевозить на своём «Ритуале».
Мы уже здесь, пришли заранее. Слышу автобус ещё издалека — старичок тарахтит так, что земля под ногами вибрирует. Он останавливается, выпуская густой клуб чёрного дыма с запахом солярки и перегретого масла — запах, который я теперь волей-неволей буду ассоциировать с нашими авантюрами.
Скорбенко вылезает из кабины, опирается на трость, оглядывает лагерь. Спокойный, уверенный.
— Ваша братия готова? — хрипит он, сплёвывая в сторону.
— Почти. Давай поможешь с погрузкой.
— Я шофер, а не грузчик, — ворчит он, но всё равно лезет в багажный отсек, принимает наши мешки и пакеты с запасами. — Я там на заправку заезжал, пока вы тут дрыхли. Полный бак залил. Двести литров, представляешь?
— Намёк понял, будет оплачено.
— А то, — он постукивает себя по груди. — Я человек скрупулёзный.
Иномирцы уже устраиваются внутри салона, сгружают мешки с продуктами. Замечаю, что кто-то даже прихватил свою миску и деревянную ложку.
В салоне пахнет старым кожзамом, конечно же машинным маслом и сладковатой вонью ароматизатора на зеркале заднего вида. Пластмассовый ёжик в цветочек, ёлки-палки. Я решаю не спрашивать, откуда он взялся — мало ли какая история от водителя похоронного автобуса стоит за этим ёжиком…
Ещё раз окидываю взглядом наш отряд. Пятнадцать иномирцев в балахонах, краги в задних рядах, сильверы в середине, скитальцы отдельно на передних местах — все молчат, смотрят на меня.