Заноза для Альфы

— Глубоко. Чем порезалась?

— Стаканом.

— Зачем ты вообще встала ночью?

Я посмотрела на него сверху вниз. На затылок, на прямые плечи, на руки, которые методично обрабатывали рану.

— Убегала, — я решила признаться.

Виктор изучающе посмотрел на меня, я отвела взгляд.

— От меня?

— От всего этого, — из глаз начали течь слёзы.

Он не ответил. Взял чистый бинт, начал перематывать — ровно, плотно, виток за витком. За окном было темно. Где-то далеко прокричала птица, и снова стало тихо — только капала вода из плохо закрытого крана и шуршал бинт в его руках.

Я смотрела на его лицо и пыталась понять, что в нём не так. Не злой. Не жестокий. Не тот, каким должен быть человек, который покупает чужих дочерей по контракту. Это злило отдельно — он не вписывался в образ, который я успела нарисовать за эту ночь.

— Зачем вам это нужно? — спросила я тихо. — По-настоящему. Зачем вам именно я?

Виктор завязал узел. Поднял взгляд.

— Завтра.

— Вы находитесь в ванной моего дома посреди ночи. Если и есть какие-то ответы, я их требую сейчас.

Долгая пауза. Он смотрел на меня — не уклоняясь, не торопясь — и я почти физически чувствовала, как он что-то взвешивает. Решает, сколько правды я заслуживаю прямо сейчас.

— Мне нужна компания твоего отца, — сказал наконец. — И жена для создания нужного образа. Рядом.

— Вы мне не доверяете. Вы меня не знаете. Я сама не уверена, смогу ли я сыграть вашу жену настолько, насколько вам это нужно, — сказала я как можно убедительней.

— Сможешь. У тебя просто нет выбора.

— Вы в этом так уверены?

Он встал. Ростом оказался значительно выше, чем казалось ранее, — я невольно подняла голову.

— Да, — сказал он просто, без нажима. — Три года — достаточный срок, чтобы стать убедительной. Не сегодня, так завтра ты смиришься.

Я смотрела на него и не знала, смеяться или снова плакать. Три года. Он говорил об этом так, будто планировал командировку, а не совместную жизнь с человеком, которого видит второй раз в жизни.

Я смотрела на его лицо и пыталась понять, что происходит. Что-то было не так — с ним, с этой ванной, с воздухом в ней. Запах крови висел густо, я чувствовала его сама, а Виктор — он явно чувствовал тоже. Ноздри чуть расширились. Челюсть слегка напряглась. Он не смотрел на рану — он смотрел мимо неё, в сторону, слишком старательно для простого недовольства.

Виктор судорожно вздохнул, на миг его глаза почернели.

Вздрогнув, я проследила за его взглядом.

Ничего. Белый кафель.

— Вам плохо? — спросила я осторожно.

— Нет, — сухо отрезал он, надевая халат.

— Вы странно себя ведёте.

— Ты это уже говорила.

Он взял чистый бинт, начал заматывать повязку — ровно, плотно, чуть быстрее, чем раньше. Руки не дрожали, движения были точными, но что-то в нём изменилось. Напряжение — не злое, а другое. Натянутое.

А потом я увидела глаза.

Совсем недавно они были тёмными — я была уверена, что это видела. Жёлтыми, почти чёрными. Сейчас в них горело что-то огненное жёлтое. Не отблеск света — именно горело, изнутри, ровно и неподвижно, как два янтарных огня.

Я не сразу поняла, что это, и перестала дышать.

— Ваши глаза, — я отстранилась насколько это было возможным.

— Что?

— Они меняют цвет. Вначале чёрные, сейчас слишком жёлтые.

Пауза. Короткая — секунда, не больше — но я её почувствовала. Он закончил узел, выпрямился и посмотрел на меня в упор. Жёлтое в радужке не исчезло — только чуть потемнело по краям, будто он усилием загнал нечто живое поглубже.

— Тебе кажется, — сказал он ровно.

— Мне не кажется.

Я смотрела на него и чувствовала, как что-то складывается — медленно, как пазл, у которого не хватает половины деталей, но общий контур уже виден. Срочность сделки. Контракт, составленный будто второпях. Эти глаза. Запах крови, от которого у него напрягается челюсть.

— Вы не человек, — сказала я. Это прозвучало не вопросом — скорее шуткой, которая на поверку оказалась почти правдой.

Виктор молчал недолго, но тяжело. Всё это время он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, будто прикидывал, что я сделаю с этой истиной прямо сейчас, голыми руками.

— Человек, — ответил он наконец. — Просто не только.

В ванной стало до звона тихо. Где-то в соседней комнате глухо шумела стиральная машина — единственное живое напоминание о реальности.

— Оборотень, — пошутила я, вспомнив наш последний разговор про фильм. Слово было дурацким — из сказок, из тех потрёпанных книжек, что я читала в восемнадцать лет, забившись под одеяло с фонариком.

Виктор не подтвердил, не опроверг. Просто стоял и смотрел на меня жёлтыми глазами, которые больше не прятал.

— Возможно, — пожал он плечами.

— Мои родители знают, что вы оборотень из фильма? — спросила я, пытаясь смехом разрядить вязкий воздух.

— Да, — ответил он серьёзно. Потом взглянул на моё лицо и, словно спохватившись, виновато улыбнулся.

— А про то, что вы ночуете у нас дома? — я продолжала шутить, и обстановка понемногу отпускала хватку.

— Да, и это тоже. Моя машина сломалась, они предложили остаться до утра. За мной приедут в шесть.

Вот, значит, как.

Сначала они отдали меня осознанно — по контракту, где я значилась просто строчкой условий. А потом предложили этому человеку переночевать у нас дома? Такое не укладывалось в голове. Отца будто подменили.

— Хорошая отговорка, но не сработала. Выйдите, пожалуйста, — тихо сказала я.

— Алина, я и правда оборотень, — Виктор шагнул ко мне, но я остановила его жестом.

— Так. Хватит! — я подняла ладонь и отвернулась. — Мне не до шуток. Выйдите из ванной.

— Хорошо, — сдался он как-то слишком легко. — Только обещай, что не наделаешь глупостей.

— Я ничего не буду обещать человеку, который шантажом выкупил меня у моей семьи, а теперь отмазывается бреднями про оборотней.

Виктор хмыкнул и вышел. Дверь закрылась беззвучно.

Я осталась сидеть на краю ванны, глядя на аккуратный белый бинт на ноге. Руки у него были осторожные. Узел — двойной, надёжный.

Голова ещё кружилась — слишком сильным был испуг. Но злость пересиливала. Сжав кулаки, я фыркнула собственным мыслям.

Машина сломалась.

Оборотень.

Три года.