Заноза для Альфы

Глава 2

Нет, я не могу с этим смириться!

Рычу в подушку и подрываюсь с кровати. Бросаюсь к двери — только бы выбраться. Заперто. На обратном пути задеваю тумбочку, стакан с водой летит на пол, и в ту же секунду острая боль пронзает ступню до самого основания: осколок.

— Ещё и это, — шиплю от боли.

Сжимаю рану ладонью, сижу на полу и смотрю в потолок. С порезанной ногой бежать куда-то ночью — затея дурная даже в моём положении. Возвращаюсь в кровать.

Прошёл час.

Ногу свело. Кровь так и не унялась — рана оказалась глубже, чем казалось сначала. Включаю свет и обнаруживаю, что плачу. Не деликатно плачу — вою в полный голос, совершенно некрасиво, как в тех сериалах, над которыми я всегда фыркала.

Отлично. Просто отлично.

Этот Виктор явно вынудил родителей отдать меня в жёны обманом. Иначе зачем вся эта срочность, этот контракт, эта дурацкая ночь? Хватаю свой экземпляр договора и лихорадочно листаю страницу за страницей, вчитываясь в каждую строку, пока взгляд не упирается в штамп «копия».

Так и есть.

Копию несложно подделать. Мне нужны оригиналы — там должна быть лазейка, я чувствую это почти физически. Выбраться отсюда надо до рассвета, пока не объявился Виктор. Деньги из отцовского кабинета, подруга за городом, её дача с печкой и дровами — куда терпимее, чем жить под одной крышей с незнакомцем, который считает себя вправе покупать людей. Юрист, адвокат — с деньгами не проблема. Выберусь. Сбегу. Никогда не буду с тем, кто заставил!

Читаю дальше. Трудовой договор на три года, договор о продаже. Свадьба — негласное условие сделки, после которой половина компании перейдёт ко мне.

Фиктивный брак. Три года.

Три года — это долго. Достаточно долго, чтобы придумать что-нибудь получше.

Откладываю пропитанные слезами листки, вытираю лицо. В горле саднит, глаза жгут, и всё равно где-то глубоко, под рёбрами, тлеет злость. Живая, горячая. Это лучше, чем ничего.

Лишь бы он ко мне не приставал.

Встаю, хватаю с крючка пушистый халат, туго затягиваю пояс. Иду к окну и распахиваю обе створки настежь. В лицо тянет прохладой — ночной воздух пахнет землёй и мокрой листвой.

Такой приём я отработала в восемнадцать, когда отец не отпускал в клуб. Трубы, подоконники, второй этаж — не страшно. Конструкция дома надёжная. Мешала только тянущая боль в ноге и тёмная струйка крови, которая успела добраться до пятки.

На трубе я поскользнулась. Едва не рухнула навзничь в розовые кусты — ухватилась в последний момент, зашипела сквозь зубы, переждала, пока боль откатит. Кое-как дотянулась до соседнего окна, выходящего в коридор второго этажа, поддела замок пальцами, толкнула раму. Открылось. Пролезла внутрь, не зацепив халат об арматуру — и это единственное, что пока шло по плану.

Прислонилась к стене, выровняла дыхание. Везде горел свет — родители почему-то не думали его выключать. Возможно, это глубина трагедии. Или же что-то другое, более страшное.

Двигаюсь к лестнице. Осторожно выглядываю из-за перил. Никого. Спускаюсь вниз на полусогнутых, стараясь не скрипеть. Каждый шаг отдаётся в ступне.

Спешу к кабинету — и поскальзываюсь на плитке в прихожей. Оборачиваюсь.

По всему белому полу тянутся тёмные следы. Мои. На светлой плитке они выглядят особенно красноречиво. Если зайду в кабинет с такой ногой — наслежу, отец утром сразу поймёт. А я всё же рассчитывала прихватить денег из ящика стола и раствориться.

План трещит по швам. Злость никуда не делась, но к ней добавилось что-то похожее на отчаяние — мелкое, противное, как заноза под кожей.

Ванная у гаража. Там есть аптечка.

Бесшумно поворачиваю ручку, проскальзываю внутрь. В нос бьёт запах мыла и влажного кафеля — тут недавно мылись. Иду прямиком к зеркалу-шкафу. Там бинты, там перекись, там всё, что нужно. Тяну дверцу и замираю.

В зеркале, прямо за моей спиной — Виктор.

Он стоит в душевой. Голый. Вода ещё капает с волос на плечи, пар медленно рассеивается под потолком.

— Мама, — слетает само собой.

Бинт я всё-таки успела схватить. И перекись. И кинулась к выходу — но горячая ладонь сомкнулась на запястье и резко потянула назад. Бутылочка выскользнула, ударилась о плитку. Перекись зашипела на полу, расползаясь по луже крови.

Кажется, это был весь запас.

Сердце колотится уже не в горле — где-то за ушами. Я упираюсь свободной рукой в его грудь, пытаюсь отстраниться, но он держит крепко — не грубо, а так, как держат то, что не собираются отпускать.

— Пустите, — зажмурившись, шепчу я.

— Ты истекаешь кровью, — голос низкий, уставший. Приятный тембр задел что-то внутри меня.

— Это моё личное дело.

— И моё тоже.

Моргаю, не в силах выдавить ни слова. Хотелось ругаться, но страх перед этим мужчиной оказался сильнее боли в ноге. Виктор был горячим. Ладони чувствовали, как жар под его кожей нарастает. Он тяжело дышал и крепко держал меня за талию.

— Нам нужно обсудить эту неловкую ситуацию. Оденьтесь, — шепчу, предпринимая тщетные попытки выбраться.

Я подняла на него взгляд. Жёлтые глаза — те самые, которые я видела в раньше. Спокойные. Никакого смущения, никакой суеты. Он смотрел на меня так, будто это я ввалилась без стука, а не он стоит голым посреди моей ванной и обнимает меня.

— Оденьтесь, — повторяю максимально убедительно.

— Сначала сядь, я перевяжу твою рану.

— Я прекрасно стою. Вы голый.

— Ты белая, как стена, и еле держишься на ногах. Тебе придётся довериться мне.

Довериться. Легко сказать.

Я хотела возразить. Открыла рот — и в этот момент пол качнулся. Совсем немного, но Виктор почувствовал это раньше меня и прижал вплотную к себе. Его губы оказались угрожающе близко к моим, и я поддалась на встречу. Виктор ослабил хватку и накрыл мои губы поцелуем.

Простым. Лёгким и достаточно долгим.

После такого я села. Не потому, что согласилась. Просто ноги не оставили выбора.

Он присел перед моей ступнёй — всё ещё мокрый, с полотенцем на бёдрах, которое нашлось откуда-то в процессе, — и спокойно подобрал уцелевший бинт с пола.

— Это не ваша забота, — говорю в его макушку.

— Молчи. Дышишь громко — значит, не теряешь сознание. Это хорошо.

— Я не собираюсь терять сознание.

— Никто не собирается.

Пальцы у него оказались осторожными. Не нежными — именно осторожными, как у человека, который умеет работать руками и знает, что торопиться незачем. Он осмотрел рану, чуть сдвинул кожу — я зашипела — и коротко кивнул, будто подтвердил какой-то свой вывод.