Заноза для Альфы

Не мягче. Не теплее. Иначе. С любопытством, смешанным с чем-то первобытным. Как будто таблица исчезла, и вместо цифр он увидел нечто, чего не планировал видеть. Живое, непредсказуемое.

Секунда. Две.

Он отвел взгляд первым. Выпрямился, одёрнул рукав, скрывая запонку.

— Третья страница, — произнес он ровно, но в голосе появилась едва заметная хрипотца. — Дата и подпись.

Я поставила подпись. Рука не дрожала. Я не позволила себе этой слабости.

Нотариус собрал бумаги с пугающей скоростью, пробормотал что-то про копии и выскользнул из кабинета, словно тень, давно ждавшая рассвета. Отец тоже двинулся к двери — молча, не поднимая глаз, как человек, которому невыносимо стыдно смотреть в глаза собственной дочери.

В кабинете остались только мы двое. Он и я.

Мун не торопился уходить. Стоял, спокойно застёгивая пуговицу на манжете — неспешно, методично, будто у него была вечность.

— У вас будет время собрать вещи, — сказал он наконец. Голос снова был ровным, лишенным эмоций. — Три дня.

— Три дня, — повторила я, вкладывая в слова всю горечь. — Щедро.

Он посмотрел на меня. Тот же взгляд — изучающий, без тени флирта, без капли тепла. Страшнее любого флирта именно потому, что в нём не было ничего лишнего. Только абсолютное, пугающее внимание. Нечеловеческое.

— Вы любите кино, — произнес он негромко, и от этих простых слов у меня мурашки побежали по спине.

— Что?

— От вас пахнет попкорном, — он сделал едва заметную паузу. — Что смотрели?

Я не ответила сразу. Почему-то именно этот вопрос — не контракт, не предательство отца, не жжение в запястье — именно он выбил меня из равновесия.

— Про оборотней, — сказала я, чувствуя, как слова обжигают губы. — Про любовь.

Что-то промелькнуло в его взгляде. Слишком быстро, чтобы я успела это расшифровать.

— И как?

— Наивно, — ответила я, глядя прямо в его жёлтые глаза. — Неправдоподобно. Слишком слащаво.

Мун кивнул, словно услышал именно то, что ожидал. Взял со стола свой экземпляр договора, аккуратно сложил его во внутренний карман пиджака.

— Три дня, Алина Самойлова, — повторил он и, не сказав больше ни слова, вышел.

Я осталась стоять у стола, глядя на закрывшуюся дверь. Запястье все ещё жгло — тихо, настойчиво, как уголёк под толстым слоем пепла.

Я поднесла руку к лицу, всмотрелась в кожу. Ничего. Гладко, бледно, цело. Ни следа, ни царапины.

Из коридора донёсся звук закрывающейся входной двери. Тихий, аккуратный — не хлопок, не удар. Просто деликатный щелчок замка. Мун даже уходил без единого лишнего звука.

Я опустилась на место нотариуса — то самое, с которого он так панически сбежал. Папка с моим экземпляром договора лежала на краю стола, пухлая, тяжёлая. Я не стала её открывать. Не сейчас.

Отец вернулся минут через пять. Остановился в дверях, не решаясь войти, будто граница кабинета стала для него непреодолимой.

— Алина…

— Не надо, — оборвала я.

— Я пытался. Я искал другие выходы.

— Пап, — я подняла на него взгляд, тяжёлый, пустой. — Не сейчас. Просто… не сейчас.

Он замолчал. Он постарел за этот вечер лет на десять — это читалось в том, как дрожали его руки, как он сутулил плечи. Раньше он никогда не сутулился.

— Ты знал, что он потребует именно это? — спросила я, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота.

Долгая пауза.

— Догадывался.

— Давно?

Он не ответил. И это было самым красноречивым ответом.

Я встала, взяла со стола папку с договором. Она была плотной, обманчиво тяжёлой — много страниц, много условий, много слов, описывающих, чем теперь станет моя жизнь.

— Спокойной ночи, пап.

— Алина, прошу…

Но я уже шла по коридору. Каблуки выбивали дробь по мраморному полу — громче, чем нужно, резче. Я не сбавляла шага. Я бежала от его голоса, от его виноватых глаз, от этой комнаты, ставшей моей клеткой.

В своей спальне я сбросила пальто прямо на кресло. Из кармана вывалился смятый пустой стаканчик из-под попкорна. Я уставилась на него, чувствуя, как к горлу подступает истерический смех, сдавила его в кулаке и швырнула в мусорное ведро.

Попкорн. Про оборотней. Про любовь.

Наивно. Неправдоподобно.

Я легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок — белый, идеально ровный, без единой трещинки. Дорогой ремонт. Дорогая комната. Дорогая клетка.

Запястье жгло.

Я поднесла руку к лицу, рассматривая в темноте. Только смутный силуэт, линия запястья, тень вены под кожей. Ничего видимого. Но жжение не уходило. Тихое, пульсирующее, упрямое, как вопрос, на который я отчаянно не хотела знать ответ.

Его пальцы скользнули по моей коже — не дольше вздоха. Случайно. Мимоходом. И в то же мгновение он замер, словно наткнулся на невидимую стену.

Впервые за весь вечер Виктор Мун смотрел на меня не как на вещь, не как на ресурс, не как на удобную цифру в отчёте. В его взгляде мелькнуло что-то другое — тень, которую я не успела разглядеть.

Я не знала, что это значит. Не знала, хотела ли знать. Просто боялась даже думать об этом.

За окном город дышал ночью — огни плавились в мокром асфальте, машины гудели вдалеке. Знакомый шум, что прежде укачивал меня, теперь звучал тревожно.

И вдруг — откуда-то с края мира, почти за гранью слышимого — снова этот звук. Из парка? Или ближе?

Низкий. Глухой. Идущий из самой утробы земли.

Не сирена.

Я закрыла глаза.

Три дня.