Заноза для Альфы

В кабинете отца горел только торшер у окна и настольная лампа. Мягкий, почти уютный свет, который сейчас казался фальшивой декорацией к трагедии. Отец стоял у книжного шкафа — не за столом, не в кресле, а именно там, будто искал опоры в корешках книг, в мёртвой мудрости бумаги. Нотариус — немолодой, высохший мужчина в очках с тонкой оправой — сидел на краешке кресла, сжимая папку на коленях, и упорно смотрел в пол. В его позе было столько напряжения, что казалось, он вот-вот переломится пополам.

А в кресле у камина, закинув ногу на ногу, сидел он.

Я поняла всё раньше, чем отец успел открыть рот.

Виктор Мун.

Я знала, что он брюнет. Знала, что он молод — молод, но не так, как я представляла. Он выглядел не на свой возраст — он выглядел вневременным. Тёмный костюм, безупречная белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу — идеально, без намёка на небрежность. Ни одного украшения. Ни часов, ни запонок, ни кольца. Только запонки? Нет, запонки были — но такие тонкие, такие чёрные и матовые, что их можно было не заметить. Как его улыбку.

Он сидел в кресле моего отца, у нашего камина, и смотрел на меня.

Боже.

Его глаза.

Жёлтые. Почти чёрные — но с золотом. Не с искрой, не с бликом — с глубиной. Казалось, в них можно нырнуть и не вынырнуть. Жёлтые — как у зверя, которому не нужно прятаться в тени. Хищные, немигающие. Они не были злыми. Они были спокойными. Абсолютно, пугающе спокойными. Как у человека, который знает, чем закончится эта встреча, ещё до того, как она началась.

Он не улыбнулся. Но его губы — чётко очерченные, твёрдые, с лёгкой тенью небритости — дрогнули. Совсем чуть-чуть. И я поняла: он разглядывает меня. Не оценивает. Не изучает. Разглядывает.

Его кожа была смуглой, но не загорелой — какой-то естественной, глубокой смуглостью, словно он родился в тени и никогда не выходил на свет. Лицо — точеное, с резкими скулами, которые резали свет от камина, и с лёгкой, почти незаметной асимметрией, которая делала его настоящим. Аристократичным в старом, забытом смысле — как портрет, написанный маслом, где каждая линия дышит историей.

От него пахло тем самым сандалом и табаком. Чужим. Дорогим. И таким притягательным, что я на мгновение забыла, что стою на пороге — в мокром пальто, с каплями дождя на ресницах, с бешено колотящимся сердцем.

Он повернул голову — медленно, плавно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. И в голосе, который разлился по комнате, не было ни угрозы, ни приветствия. Только присутствие.

— Здравствуйте, Алина.

Я забыла, как дышать.

Он смотрел на меня так, словно давно знал, что я войду именно в эту дверь. В эту. Не в соседнюю, не раньше и не позже. Именно сейчас, именно так — с влажными после дождя волосами, прилипшими к вискам, и лицом, на котором отражалась вся буря переживаний.

— Алина, — голос отца сорвался. — Это Виктор Мун. Он… у нас есть предложение.

— У меня есть предложение, — поправил Мун. Голос глубокий, ровный, негромкий. Без малейшего усилия, без тени сомнения. — Ваш отец любезно согласился его выслушать.

Я не села. Осталась стоять у двери, вцепившись пальцами в ремешок сумочки.

— Я слушаю.

Мун чуть наклонил голову, изучая меня. Как будто моя реакция была набором данных, которые он заносил в мысленную таблицу, сверяя с прогнозами.

— Компания «Самойлов и партнеры» сохраняет пятьдесят процентов доли. Долги закрываются. Репутация восстанавливается в течение квартала — у меня достаточно рычагов влияния, чтобы это было не обещанием, а графиком, — он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Взамен вы становитесь моей супругой на срок действия контракта. Фиктивный брак. Юридически безупречный, с чётко прописанными условиями выхода.

Он говорил об этом так, как говорят о покупке офисной мебели или аренде склада. Артикул, цена, срок поставки.

Я перевела взгляд на отца.

Он не поднял глаз. Его плечи поникли, он сгорбился, словно на него обрушилась вся тяжесть мира.

— А если я откажусь? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрогнул.

— Вы не откажетесь, — сказал Мун. Без угрозы. С пугающей уверенностью. Констатация факта.

— Почему?

— Потому что вы уже всё посчитали, — его жёлтые глаза не мигали, гипнотизируя. — Вы стояли у двери ровно столько, сколько нужно было, чтобы понять: выбора у вас нет. Вы просто ещё не произнесли это вслух.

Я ненавидела его за эту правду. Лютой, ледяной ненавистью.

— Где подписывать.

Нотариус встрепенулся, торопливо, почти испуганно раскрыл папку. Бумаги были уже разложены, помечены закладками, галочками. Всё готово. Конечно. Мун не приходил неподготовленным. Он никогда не был неподготовленным.

Я подошла к столу. Отец наконец сдвинулся с места, шагнул ко мне, встал сбоку, чуть позади, будто хотел быть рядом, но не мешать. Или просто не видеть, что я делаю.

— Здесь, здесь и на последней странице, — тихо, скороговоркой произнес нотариус, не глядя мне в глаза.

Я взяла ручку. Металлический стержень показался ледяным.

Мун поднялся из кресла. Бесшумно, плавно, как хищник. Он встал по другую сторону стола — не напротив, а рядом, чуть наискосок, сокращая дистанцию до предела. Он стоял так близко, что я чувствовала его запах. Не парфюм, нет. Что-то более тёмное, первобытное: лес после грозы, мокрая земля, дым. Пахло хищником.

Я поставила подпись на первой странице. Ровную, чёткую.

На второй.

Потянулась к третьей — и его рука легла на стол рядом с моей. Он просто указывал на нужную строку. Его пальцы не коснулись моих.

Но запястье.

Рукав его пиджака чуть сдвинулся, и тыльная сторона его ладони на долю секунды скользнула по моему запястью. Случайно? Мимолётно. Соприкосновение длиной в удар сердца.

Жжение пришло мгновенно.

Резкое, обжигающее, глубокое. Как будто тысячи раскаленных игл вонзились под кожу. Это не было болью в привычном смысле — это было что-то другое, для чего не было слов. Я едва сдержалась, чтобы не отдёрнуть руку. Я скосила взгляд — кожа была цела. Ни покраснения, ни следа. Только пульсирующий огонь, запертый внутри.

Мун замер.

На долю секунды. Но я почувствовала, как изменился воздух вокруг него. Как меняется давление перед грозой. Напряжение стало почти осязаемым.

Он поднял взгляд.

Весь вечер он смотрел на меня как на пункт в договоре. Как на условие, необходимое для сделки. Графа, строка, подпись.

Сейчас он смотрел иначе.