Страница 54 из 78
— Алина! — это было не слово, это был звук, выдавленный сквозь зубы, но я поняла.
Я поняла и начала собирать силу.
Без медальона это было как черпать воду решетом — свет тёк сквозь пальцы, расползался, уходил в стороны раньше, чем я успевала его удержать. Я сжала зубы. Зажмурилась на секунду. Нашла то место внутри — пустое, рваное, болящее — и потянула оттуда всё, что было.
Больно.
По-настоящему больно, не как ожог — как будто что-то живое отдираешь от кости.
Я открыла глаза и выпустила.
Волна вышла кривой и широкой — слишком широкой, она задела угол шкафа, разнесла его в щепки, прошла по стене розовой полосой и ударила в существо всем своим неровным, неуправляемым весом. Августин успел разжать захват и откатиться. Существо — огромное, белое, с лысыми пятнами вдоль хребта — поглотило удар, вспыхнуло по краям чем-то похожим на огонь без цвета, и его швырнуло через пролом в стене наружу.
Темнота. Тишина.
Только хруст чего-то снаружи, удаляющийся и тихнущий.
Ушло.
Я стояла посреди разгромленной гостиной, руки опущены, ладони горят, в голове — звенящая пустота. Августин лежал на полу у стены. В человеческом облике — я не заметила, когда он успел обратиться. Просто лежал на боку, и я видела в темноте, как поднимается и опускается его грудь. Неровно. С усилием.
Я упала рядом на колени.
— Августин.
— Живой, — сказал он. Голос был такой, будто ему наступили на горло. — Более или менее.
Я приложила руки к его боку — там, где рубашка потемнела и липла к коже. Почувствовала под пальцами глубокие борозды от когтей, длинные, вдоль рёбер. Розовый свет пошёл в него сам, без моей команды — слабыми толчками, неровно, как садящаяся батарейка. Не лечил. Просто держал.
Августин смотрел в потолок. Потом перевёл взгляд на меня, и в темноте я увидела, что он почти улыбается.
— Ты знаешь, что это не первая рана, — сказал он.
— Знаю.
— Та ночь на дороге, — он помолчал. — Оно меня убило тогда. По-настоящему.
Я убрала руку. Потом снова приложила — не знала, что делать с руками.
— Августин...
— Я умер, Алина, — он говорил спокойно, почти буднично, как говорят о чём-то, с чем уже успели смириться. — А потом очнулся в канаве. Не понял как. Думал — повезло, думал — просто отключился. Но потом начал замечать. — Пауза. Хриплый вдох. — Слюна мутанта. Я думаю, что это она. Оно обратило меня. Скоро я стану таким же и потеряю рассудок.
Я смотрела на него.
— Сколько у нас есть времени?
— Не знаю. Может, недели. Может, меньше, — он закрыл глаза, потом открыл. — Я чувствую, как оно приходит. Изнутри. Как будто кто-то меняет замки в собственном доме.
Розовый свет под моими ладонями пульсировал — слабо, упрямо.
— Оно не пройдёт, — сказал Августин. — То, что ты делаешь. Это не лечение.
— Я знаю.
— Но что-то тормозит обращение, — он почти улыбнулся. — Я говорил, что ты особенная. Ещё в самом начале говорил.
— Ты говорил много чего.
— И был прав, — вдох. Хрип. — Помоги мне, Алина. Прошу. Я не хочу стать тем, что только что было в этой комнате.
Я проглотила слезы.
— Алина, — глаза открыты. Смотрит на меня. — Ты же идёшь за медальоном, — сказал он. Не вопрос.
— Да.
— Тогда слушай, — он сглотнул. Поморщился. — Медальон у Вольфганга.
— Что?
— Вольфганг. Ты знаешь, кто это.
Я знала. Конкурент Виктора. Оборотень — или не совсем оборотень — который давно хотел то, что принадлежало клану Муна. Имя всплывало в разговорах на изнанке так, как всплывают имена людей, которых боятся, но вслух не произносят лишний раз. Он же присутствовал на ритуале, где клан воочию засвидетельствовал во мне отсутствие дара оборотня.
— Откуда ты знаешь? — спросила я.
— Потому что я видел его, — Августин закрыл глаза, помолчал мгновение, распахнул снова. — Той ночью, на дороге. До того, как всё случилось. Он был там, Алина. Он наблюдал. Я думаю, существо было его — или он его направил. А медальон — то, что ему было нужно давно. Если он его взял — значит, взял сразу, когда ты оставила его в особняке.
В комнате застыла тишина. Где-то в глубине дома монотонно капал кран.
— Он опасен, — выдохнул Августин.
— Я понимаю.
— Нет, — он чуть качнул головой, и в этом движении скользнула горькая усталость. — Ты понимаешь слово. Я говорю о другом. Он опасен не потому, что силён. Он опасен, потому что терпелив. Он ждал. Долго ждал. И теперь у него есть медальон и есть существо — и больше нет причин ждать. Что-то грядёт.
Я смотрела на него — бледного, как полотно, с тенями, залегшими под глазами.
— Держись, — сказала я.
— Всегда, — уголок его губ дрогнул. — Ты тоже.
Он закрыл глаза, и я почувствовала, как его дыхание выравнивается — не от облегчения, а оттого, что сознание покинуло его, утянув в спасительное забытьё.
Отец сидел там, где упал — у стены, с кочергой рядом. Когда я подошла, он уже пришёл в себя и смотрел на Августина удивлённо спокойным взглядом.
— Живой? — спросил он.
— Пока да.
Он кивнул. Встал, морщась, потёр ушибленное плечо. И направился открывать подвал.
Мать вышла молча. Увидела Августина, увидела мои руки, увидела дыру в стене, зияющую рваным краем — и не закричала. Только прижала ладонь ко рту и стала дышать носом, коротко и часто, словно ловя воздух, которого вдруг стало мало. Потом опустила руку и сказала глухо:
— Я вызову скорую.
— Вызови.
Мы сидели на кухне — я, мама, папа — пока ехала скорая. Августин лежал в гостиной, я выходила через каждые несколько минут проверить его дыхание. Розовый свет к тому времени угас совсем, иссяк до дна, и внутри меня осталась лишь пустота с рваными краями — звенящая, голодная.
Я рассказала всё.
Не подбирала слов. Не смягчала. Просто говорила — про изнанку, про параллельную Москву, про клан и совет старейшин, про медальон и то, что он сделал со мной, про Виктора, про существо, которое появилось слишком удобно, слишком вовремя — сразу после того, как клан вынес решение. Про Августина и то, что с ним, скорее всего, происходит. Про розовый свет, что льётся из ладоней и не слушается, и болит.
Мать плакала. Тихо, в ладони, не перебивая.
Отец слушал. Сидел прямо, руки на столе, смотрел на меня — неотрывно, не мигая — и ни разу не сказал «подожди», ни разу не переспросил, ни разу не поморщился тем недоверчивым изломом, каким люди встречают невероятное.