Заноза для Альфы

Глава 20

Три дня — это много и мало одновременно. Достаточно, чтобы убедить себя, что всё позади. Недостаточно, чтобы перестать вздрагивать от резких звуков.

Мы сидели с мамой на кухне. Поздний вечер, почти одиннадцать, за окном темно. Мама пила чай и рассказывала что-то про соседку из соседнего пентхауза — я слушала вполуха, кивала в нужных местах, держала кружку обеими руками. Бухгалтер спал на подоконнике, свернувшись в плотный персидский бублик.

Обычный вечер. Самый обычный.

Свет мигнул — раз, другой — и погас.

Не так, как бывает при перебоях в сети. Резко. Окончательно. Как будто кто-то просто выдернул провод из розетки.

Мама замолчала на полуслове.

В темноте я услышала, как пискнула и замолчала сигнализация — не сработала, не завыла тревогой, просто умерла тихо, — я поняла: периметр не просто отключился. Его выключили снаружи.

— Мама, — сказала я. — Вставай.

— Что случи…

Боковая стена гостиной ушла внутрь с грохотом, от которого зазвенела посуда в шкафу. Не дверь, не окно. Стена. Просто кусок штукатурки и кирпича вылетел внутрь, как будто в него ударили тараном, и в пролом ввалилось что-то белое.

Большое.

Очень большое.

То самое чудовище. Убийца. Я видела его раньше. Я знала, как он двигаются — плавно, стремительно, с этой звериной точностью в каждом шаге. Сейчас он двигался иначе. Рывками, как механизм с выбитой шестерёнкой — вперёд, стоп, вперёд, — и в каждом рывке было что-то неправильное, что-то, от чего желудок сжимался в точку. Белая шерсть окончательно свалялась и висела клочьями, лысые пятна вдоль хребта удлинились в полосы, голова стала слишком большая для туловища. Оно было ещё более огромным. Оно было живым. И оно явно не первый раз было в этом доме — остановилось, повело мордой, и я почувствовала на себе взгляд.

Не звериный. Хуже.

— Мама! — я схватила её за руку и потащила к подвалу — по памяти, в темноте, огибая угол стола. — Быстро. Не оглядывайся.

— Алина, что это?

— Подвал. Дверь закроешь изнутри и не открываешь. Слышишь? Никому. Пока я сама не постучу.

Я почувствовала, как она хочет возразить — мама никогда не умела просто слушаться, — но что-то в моём голосе, или звук за спиной, или обоняние, которое, наверное, не обманешь, — что-то убедило её. Она побежала.

Я обернулась.

Папа стоял в дверях гостиной с чем-то тяжёлым — он успел схватить кочергу из камина — и смотрел на существо с уверенным выражением. Понимал, что сражаться с ним плохая идея, но иного выбора у него просто не оставалось.

— Папа, не надо!

Существо ударило. Просто выбросило лапу — широко, наотмашь, — и папа улетел в стену, как будто он был не человеком, а предметом мебели, которую двигают без усилий. Кочерга звякнула об пол. Он сполз по стене и остался сидеть, не двигаясь.

Я встала между ним и монстром.

Не знаю, что я собиралась делать. У меня не было медальона. У меня не было плана. У меня были два кулака и злость — горячая, почти физическая, — и мысль, что папа дышит, я слышала, что дышит, и значит, это существо к нему не подойдёт.

Оно смотрело на меня. Голова чуть набок, ноздри раздуты.

А потом у меня начали светиться ладони.

Не сразу — сначала тепло, знакомое, как память о чём-то хорошем, только глубже и острее, чем раньше. Без медальона это шло не снаружи, не через металл и гравировку — изнутри, из рёбер, из живота, из места, у которого нет названия. Розовый свет сочился сквозь кожу неровно, пульсирующими толчками, и каждый толчок отдавался болью — тупой, тянущей, как будто что-то рвалось там, где раньше было целым.

Без медальона я не умела этим управлять. Совсем.

Свет лился как хотел — кривыми волнами, слишком широко, без формы. Я сжала пальцы, попыталась собрать его в ладонях, и он обжёг меня изнутри так, что я шикнула сквозь зубы.

Существо сделало шаг назад.

Один. Медленный. Потом низко зарычало — не от страха, от чего-то другого, от узнавания, что ли, — и начало обходить меня по дуге. Медленно. Не отводя взгляда.

Я поворачивалась вместе с ним, держала его в поле зрения, и в голове билась одна мысль, ровная и холодная, как иголка: медальон. Надо вернуть медальон. Это не просто артефакт, не просто чужая сила, которую я случайно примерила, — что-то связалось со мной навсегда, что-то древнее, что не спрашивало разрешения. Без него я — половина. Я чувствовала это сейчас особенно ясно: пустое место внутри, куда раньше приходил свет ровно и послушно, а теперь там только рваные края и боль.

Будто у меня украли что-то, без чего нельзя быть собой.

Существо прыгнуло.

Я не успела ничего сделать — просто выбросила руки вперёд, и свет выплеснулся сам, бесформенно, ударной волной. Существо сбило с ног, отшвырнуло на метр, оно перекатилось и встало — быстро, слишком быстро для такой туши — и снова зарычало, уже злее.

Я стояла, руки горели, в ушах звенело.

Нас было двое. Оно и я. И я проигрывала.

Окно первого этажа вылетело внутрь со звоном.

Рыжий волк влетел в комнату через раму — весь, целиком, в прыжке — и ударил существо в бок раньше, чем то успело среагировать. Они покатились по полу, снося остатки журнального столика, и я отпрыгнула к стене, прижалась спиной к штукатурке.

Августин.

Я узнала его сразу — не знаю как, просто узнала, так же, как узнают голос в темноте. Рыжий, крупный, двигается стремительно — атакует, отскакивает, заходит сбоку, не даёт существу сосредоточиться. Оно крутилось за ним, но он был везде и нигде, слишком быстрый, слишком злой.

Но я видела.

Видела, как он бережёт левый бок. Как каждый прыжок даётся на долю секунды тяжелее, чем должен. Как после одного удара он приземлился на три лапы вместо четырёх и выровнялся только через мгновение.

Он был ранен. Давно. Ещё с той ночи.

Существо поймало его — я не поняла как, просто вдруг рыжий силуэт оказался в воздухе, а потом ударился об стену, и в комнате стало тихо на секунду. Августин поднялся. Медленнее, чем раньше. Встал и всё равно снова пошёл вперёд.

— Стой! — крикнула я.

Он не остановился. Он никогда не останавливался, когда нужно было останавливаться.

Существо замахнулось — широко, этим своим механическим рывком, — и Августин сделал то, чего я не ожидала: не отпрыгнул, а нырнул под удар и вцепился. Захват снизу, под грудиной, все четыре лапы в ход — он держал. Существо билось, пыталось достать его когтями, рычало, дёргалось — но Августин держал. Я слышала, как он дышит: хрипло, с присвистом, на одном упрямстве.