Страница 52 из 78
Она говорила это так, словно это была хорошая новость. Наверное, она действительно хотела меня успокоить. Но по моей спине пробежал ледяной озноб. Тишина — это не конец. Тишина — это лишь пауза перед чем-то, чему ещё только предстоит обрести имя.
Я убедила себя, что всё в порядке. Что этот кошмар наконец-то закончился. Что теперь я смогу дышать спокойно и спать без навязчивых видений.
Убеждать себя — это, пожалуй, мой главный талант.
Уведомление от юристов Муна пришло в четверг, ровно в половину одиннадцатого утра, когда я с чашкой кофе в руках делала вид, что углубилась в чтение какой-то важной книги.
Я прочитала его три раза.
Потом ещё раз.
Он передавал мне компанию. Не половину — всю. Полностью, без остатка, без каких-либо условий. Одна строчка в сопроводительном письме, выведенная ровным юридическим шрифтом, без подписи от руки, без всяких других деталей:
Это всегда было твоим.
Я отложила телефон. Взяла чашку кофе. Поставила обратно.
Он приедет, решила я. Это письмо — лишь предлог. Повод позвонить, появиться на пороге, сказать что-нибудь… не знаю что, но он что-нибудь скажет. Он не умеет отпускать просто так, я же видела это. Он слишком упрямый, слишком твердый, слишком… Виктор. Он не отпустит одной лишь строчкой.
Я ждала день. Два. Целую неделю.
Никто не приехал. Никто не позвонил. Юристы прислали финальный пакет документов — аккуратный, полный, безупречный. Компания стала моей. Официально, законно, навсегда.
Он отпустил.
Я сидела, держа папку на коленях, и пыталась понять, что именно причиняет мне боль. Перебирала возможные причины, как перебирают вещи в старом ящике в поисках нужной — методично, без малейшей спешки.
Может, он так и не признал во мне свою истинную пару. Не признал по-настоящему, на каком-то зверином уровне, и всё, что было между нами — лишь наваждение, артефакт, случайность. Может, его чувства просто остыли, и он решил, что лучше уйти красиво, чем тащить за собой то, что уже не имеет смысла. А может — и эта мысль была почему-то хуже всего — он решил, что я ему просто не нужна. Что самое доброе, что он может сделать — это уйти и не тащить меня за собой в мир, где мне нет места.
Я не знала, какой из этих вариантов был хуже.
Я вспомнила медальон.
Его тепло в моей ладони. То, как он нагревался — словно живой, словно узнавал меня. Я оставила его в особняке. Не взяла с собой. Решила, что так будет правильно — вернуть чужое туда, откуда взяла.
Теперь же думала:
А вдруг не стоило?
Слёзы пришли тихо, почти незаметно, без всяких всхлипов — просто потекли по щекам, и я не стала их останавливать. Сидела с папкой документов, с остывшим кофе, с этой дурацкой строчкой в голове — «это всегда было твоим» — и плакала в тишину своей комнаты.
Вечером позвонила Мила.
Голос у неё был странный — ровный, почти отстраненный, словно она заранее отрепетировала разговор и теперь старалась не сбиться.
— Алин, — сказала она. — Я звоню, потому что считаю, что ты должна знать. И потому что ты мне не чужая. Но нам лучше больше не созваниваться.
Я молчала.
— Не потому что мы перестали быть подругами, — добавила она быстро. — Просто… оборотни и люди не могут быть даже друзьями. Так устроено. Я не придумывала это правило.
— Я понимаю, — сказала я.
Наступила пауза.
— Мила.
— Да.
— Как он?
Она помолчала секунду. Одну. Потом произнесла:
— У него скоро свадьба. С Беллой. Она его истинная пара.
Связь не оборвалась — Мила попрощалась, тихо и вежливо, и отключилась сама. Я ещё какое-то время держала телефон у уха. Потом медленно опустила.
Татуировка на запястье — метка, которую я давно перестала рассматривать, потому что смотреть на неё было слишком больно — вдруг потеплела. Я скосила взгляд. Линии размывались медленно, как чернила в воде — истончались, бледнели, будто растворялись в коже, словно их никогда и не было. Через минуту запястье стало абсолютно чистым.
Я не плакала.
Не знаю почему. Просто не было слёз — как будто я израсходовала весь свой запас днём, сидя с папкой документов и остывшим кофе.
Бухгалтер запрыгнул на диван — мамин персидский кот, невероятной толщины, с абсолютно невозмутимым выражением морды, словно у философа на пенсии. Он ткнулся лбом мне в колено и заурчал. Я положила руку ему на спину, почувствовала под ладонью тёплый, живой комок и стала гладить — медленно, от загривка к хвосту, снова и снова.
Бухгалтер продолжал урчать. Самый обычный вечер в самом обычном доме.
Я сидела и гладила кота, и думала о том, что завтра надо будет разобраться с документами на компанию. Позвонить Геннадию Павловичу. Решить, что вообще с этим делать — принять, продать, передать кому-то, кто разбирается в этом больше меня.
Думала о том, что пора сделать нормальный ремонт в своей комнате — давно хотела перекрасить стены.
Думала о том, что не была в кино, очень давно.
Я не думала о медальоне. Не думала о лесе, об изнанке. Не думала о том, каково это — чувствовать запах хвои за три километра и никогда не забывать вкус опасности. Не думала о свадьбе, которая скоро состоится без меня, в мире, куда мне больше нет дороги.
Бухгалтер переступил лапами, устраиваясь поудобнее, и снова загудел — ровно, глубоко, как маленький мотор.
— Ты хороший, — сказала я ему вслух.
Он не ответил. Просто продолжал урчать.
За окном зажглись фонари. Я смотрела на своё чистое запястье — без метки, без линий, без чужого следа на коже — и думала: вот и всё. Вот и конец одной жизни. Значит, где-то уже начинается другая.
Я не знала, какая она будет.
Но Бухгалтер урчал, фонари горели, и завтра всё равно наступит утро.
Этого пока было достаточно.