Заноза для Альфы

Я не знаю, когда именно начались вспышки.

Сначала — его руки, его вес, его дыхание у моего виска. Потом — что-то сместилось. Как будто я смотрела сразу в два экрана: один — здесь, сейчас, его пальцы на моих бёдрах — и второй, чужой, далёкий, чьими-то глазами.

Фотография. Плохое качество, зернистое. Я — у входа в институт, в синей куртке, которую я помню, я её выбросила на втором курсе.

Другая вспышка. Кафе на Садовой, столик у окна, я там обедала каждый вторник. Вид снаружи, сквозь стекло. Я внутри — не знаю, что это за день.

Ещё. Его память, я понимаю это где-то на краю сознания — это не моё, это его. Он стоит на улице поздно вечером. Смотрит на освещённое окно. Третий этаж, общежитие. Моё окно.

Это не случайность. Это не судьба, которая свела нас на аукционе.

Он искал меня. Годами. Терпеливо, методично — как ищут то, что считают своим по праву.

Я вернулась в тело резко, как выныривают.

Он держал моё лицо в ладонях — так же, как в гостиной, — и смотрел на меня. Волосы упали ему на лоб. Дыхание тяжёлое. Он что-то почувствовал — увидел, что я ушла куда-то и вернулась — и замер.

— Что? — тихо.

— Я видела, — сказала я. — Твою память. Институт. Кафе. Общежитие.

Он не отвёл взгляда. Не отстранился.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты всегда знал, что я существую.

— Да.

Я лежала под ним и смотрела в потолок поверх его плеча. Люстра. Трещина в лепнине. Обычный потолок.

Я жила свою жизнь — сдавала экзамены, ссорилась с подругами, меняла куртки, обедала по вторникам в одном и том же кафе — и не знала, что где-то рядом есть человек, который уже решил, что я его. После, спустя много лет, он объявился за мной в виде настойчивого жениха. Вынудившего меня шантажом окунуться в мир оборотней.

Он опустил лоб к моему виску. Голос — тихий, почти против воли, как будто слова вырвались без разрешения:

— Я искал тебя, потому что иначе не умею. Я зверь. И теперь ты моя кровь. Ты моя плоть. Ты моя душа. Алина, я люблю тебя. Ты моя истинная.

Я слышала в этом не угрозу.

Я слышала в этом правду — его правду, кривую, тяжёлую, выращенную в темноте за долгие годы молчания и поисков. И именно поэтому мне было страшно. Не от его слов. От того, что зверь внутри него говорил это совершенно искренне.

Потом он лежал рядом, и я слушала его дыхание — ровное, глубокое, почти сонное — и думала.

Медальон на шее слабо светился. Розовый отсвет переливался, освещая комнату.

Зазвонил телефон.

Виктор поднял трубку сразу — видимо, ждал. Сел на край кровати, спиной ко мне. Я слышала только его сторону: короткие слова, да, понял, выезжаю. Голос стал другим — деловым, закрытым, тем голосом, который принадлежал не мне, а клану.

Он встал. Оделся быстро, без лишних движений. Наклонился, коснулся губами моего виска — и вышел.

Дверь закрылась.

Я осталась в тишине.

Я лежала ещё несколько минут. Потом села.

Мысль пришла не как открытие — как что-то, что я уже знала, просто не давала себе назвать вслух. Клан давил. Клан давил давно. Белла — чистокровная, правильная, своя — ждала где-то на периферии этой истории, терпеливо, как ждут очереди на то, что им обещали.

А я — что я?

Меня обратил медальон. Не укус, не кровь, не природа. Артефакт. Случайность. Ошибка в механизме, которую рано или поздно придётся исправить.

Я не была его истинной парой. Я была ошибкой, осечкой зверя, который сделал меня своей и сам же подарил этот проклятый артефакт. А медальон просто подыграл. Или запутал. Или солгал.

Я не догадывалась. Я знала.

Разница между этими словами — огромная.

Я встала и подошла к тумбочке.

Я взяла медальон в ладонь. Он был тёплый — всегда тёплый, всегда живой, всегда настойчивый. И расстегнула застёжку.

Он поддался легко. Без сопротивления, без искры, без розовых молний. Просто — отпустил. Камень-глаз на голове волка грустно блеснул в утреннем свете, один раз, и погас.

Я положила его на тумбу.

Постояла рядом секунду. Потом пошла в гардеробную.

Чемодан нашёлся на верхней полке — тот же, с которым я сюда приехала. Я раскрыла его на полу и начала складывать. Без системы: свитер, джинсы, косметичка, книга Милы, которую мне видно заботливо передала Радмила. Руки работали сами, голова была пустая и тихая.

Я не плакала сразу. Слёзы пришли где-то между третьей и четвёртой вещью — тихо, без всхлипов, просто потекли, и я не стала их вытирать.

Пусть.

Я складывала вещи и плакала, и это было почти спокойно — как дождь, который идёт не потому что буря, а просто потому что небо не может больше держать.

Я не жалела его. Я не жалела себя. Я просто оплакивала что-то, чего не было — версию этой истории, где всё началось честно.

Телефон лежал на подоконнике.

Я набрала маму.

Гудки — один, два. Она взяла на третьем, как всегда.

— Алина? — голос сонный, удивлённый. — Ты так рано.

— Привет, мам, — я села на край кровати рядом с чемоданом. — Я скоро приеду. Вы дома будете?

Мама молчала. Не грозно, а скорее тревожно. Словно наконец-таки научилась меня понимать.

— Дома, конечно. Папа — вот рядом, хочешь с ним поговорить?

— Нет, потом. — Я провела ладонью по лицу. — Просто хотела предупредить. Я приеду.

— Всё хорошо? Что-то случилось между тобой и Виктором?

Я посмотрела на чемодан. На тумбочку, где лежал медальон. На полосу утреннего света, которая легла через пол и дотянулась до ножки кровати.

— Да, — сказала я. — Всё хорошо.

Мы попрощались. Я убрала телефон.

Я не сразу это заметила.

Сидела, смотрела в окно, и краем зрения поймала отражение в тёмном стекле — своё, размытое. Поднесла руку к голове.

Уши были почти обычными. Округлыми. Человеческими.

Я потрогала кончик — мягкий, без острия, без того лёгкого пушка, к которому я почти успела привыкнуть.

Медальон на тумбе не светился.

Я убрала руку. Застегнула чемодан. Встала.

За окном туман начинал подниматься — медленно, неохотно, — и где-то в кронах деревьев проснулась первая птица.