Страница 49 из 78
Глава 18
Утро пахло кофе и чужими тайнами.
После вчерашнего обряда, я утешала себя всеми возможными способами. Держать лицо было трудно. Мне казалось, что всё произошедшее, а именно то, что я не оказалась настоящей обращённой, лишало меня последних сил. Мне хотелось метаться, делать хоть что-нибудь. Остановить, повлиять на Виктора. Убедить, что настоящая любовь не крутиться вокруг одной только проклятой метки истинных пар. Что в этом мире по-прежнему есть место настоящим чувствам.
Я шла по коридору восточного крыла, кутаясь в клетчатую рубашку Виктора — слишком широкую в плечах, — и старалась думать ни о чем конкретном. О завтраке. О том, что надо бы попросить полотенце помягче. О том, что за окном снова застыл туман.
Медальон ожил раньше, чем я успела это осознать.
Лежа на груди, он потеплел, потом стал горячим — не больно, но настойчиво, как пальцы, которые треплют тебя за плечо:
посмотри сюда
. Я остановилась напротив той самой двери в самом конце коридора.
Медальон дёрнулся.
Розовая искра — короткая, злая, как щелчок зажигалки — вылетела из медальона и ударила в замок. Металл хрустнул. Дверь качнулась от внутреннего давления и медленно открылась сама, будто за ней давно копилось что-то, что не хотело оставаться закрытым.
Затаив дыхание, я вошла внутрь.
Стена по правую руку от меня была как живая.
Не в переносном смысле — в буквальном: она дышала нитями, узелками, скотчем и скрепками, она накапливала время, и это время теперь смотрело на меня со всех сторон. Карты. Вырезки. Фотографии, распечатанные на обычном офисном принтере, с чуть смазанными краями. Красные нити тянулись от имён к датам, от дат — к местам, от мест — к лицам.
Полукровки. Смерти. Города. Свидетели, которых никто не слушал.
Я читала стену как текст — медленно, сначала, слева направо, сверху вниз. Где-то в середине нити сходились в одну точку.
Фотография.
Я на ней — студентка, лет двадцать, не больше. В лёгкой куртке, с рюкзаком на одном плече, смотрю куда-то в сторону, мимо объектива. Я не знала об этом снимке. Не позировала. Не знала фотографа.
Дата на обороте — я отлепила её от стены, не сразу понимая, что делаю, — стояла за долго до того, как мы встретились.
Я сжала кулаки и замычала от негодования.
Мун сидел за столом с чашкой кофе и газетой, которую явно не читал. Его взгляд — чуть опущенный, сфокусированный в пустоту между строчками — выдавал человека, который чего-то ждет.
Я положила фотографию перед ним.
Он посмотрел на снимок, затем перевел взгляд на меня. Ни тени удивления.
— Ты следил за мной.
Это не было вопросом. Он знал, что я поняла.
— Да, — ответил он.
— Еще до того, как обанкротил моего отца?
— До.
Я не кричала. Хотела, но в горле застрял плотный ком, и голос звучал ровно, тихо — так будто у меня не осталось сил на эмоции.
— Ты знал, кто я. Знал всё. И всё равно разрушил мою семью, чтобы купить меня.
— Да, — повторил он. Ни оправданий, ни попыток объясниться — просто факт, брошенный мне в руки, как тяжелый камень. — Я сделал это.
— Почему?
Он помолчал секунду — не потому, что искал ответ, а потому, что подбирал слова.
— Потому что иначе ты бы не пришла.
Я коротко, почти беззвучно усмехнулась — тем смехом, который не имеет ничего общего с весельем.
— Ты прав. Не пришла бы.
Я забрала фотографию и отошла к окну. За стеклом туман застыл на кронах деревьев, неподвижный и густой. Я смотрела на себя — ту, прежнюю, с рюкзаком на плече, — и думала о том, что она даже не подозревала, что уже тогда была чьей-то целью.
Виктор поднялся. Я услышала шорох одежды и тяжесть его шагов раньше, чем он подошел.
— Алина.
— Не надо.
— Я не прошу прощения.
Я знала. Именно поэтому обернулась.
Он стоял близко — слишком близко, как всегда, как будто расстояние между нами было для него условностью, которую он не признавал. Лицо жёсткое, взгляд прямой. Никакого раскаяния. Только это его волчье терпение — ждать, пока я сама решу, что делать с тем, что он мне только что отдал.
— Ты чудовище, — сказала я негромко.
— Да.
— И ты думаешь, что это что-то объясняет.
— Нет, — он взял фотографию из моих пальцев — осторожно, как берут что-то хрупкое. Положил обратно на стол лицом вниз. — Это ничего не объясняет. Это просто то, что было.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то рвётся — не громко, не со слезами, а тихо, как рвётся ткань по шву, когда тянешь слишком долго.
Он это видел.
И это его бесило больше, чем мой гнев.
Я увидела это в том, как напряглась челюсть, как он отвёл взгляд на секунду — не потому что не мог смотреть мне в лицо, а потому что видел в нём что-то, чего не мог вынести. Своё. То, что он сделал.
Я шагнула к нему.
Не знаю, зачем. Может, чтобы ударить. Может, просто потому что, между нами, не осталось больше никакого расстояния — ни физического, ни того другого, которое люди держат из вежливости или страха. Он знал обо мне всё. Я знала о нём достаточно. Стоять по разные стороны было уже почти смешно.
Он не отступил.
Руки его легли мне на лицо — обе ладони, осторожно, как будто он боялся, что я рассыплюсь. Большие пальцы — у висков. Я чувствовала тепло его кожи раньше, чем он коснулся меня.
— Ты сломан, — сказала я. — И я сломана. И это не делает нас подходящими друг другу.
— Нет, — согласился он.
Он наклонился и поцеловал меня.
Это не было нежно.
Нежность осталась где-то в другом месте — в другой версии нас, где всё было честно с самого начала. Здесь было другое: его руки в моих волосах, мои пальцы в ткани его рубашки, и что-то злое, и что-то настоящее, и я не понимала, где кончается одно и начинается другое.
Он прижал меня к стене. Я не сопротивлялась.
Его рот двигался по моей шее — жёстко, с нажимом, и я слышала собственное дыхание, короткое и неровное, и думала краем сознания:
Это не примирение, это не прощение, это что-то другое, у чего нет имени.
Подтверждение. Вот что это было.
Мы оба здесь. Мы оба знаем правду. И мы всё равно — вот так.
Его рубашка упала где-то у дивана. Моя — следом. Он поднял меня, и я обхватила его ногами, и он нёс меня, не останавливаясь, и стена сменилась дверным проёмом, дверной проём — спальней.
Он опустил меня на кровать и навис сверху, и смотрел — долго, в упор, так, как смотрят, когда хотят запомнить.
— Ты злишься, — сказал он.
— Да.
— Хорошо.
Я потянула его вниз.