Заноза для Альфы

Я сидела рядом и любяще держала его за руку, пытаясь прогнать окутавшие его тревожные мысли. Виктор в ответ заботливо гладил большим пальцем моё запястье, где виднелась метка-татуировка истинной пары.

— Расскажи мне про этих волков, — отстранённо попросила я, нарушая тишину.

— Уже рассказал.

— Нет. Ты сказал, что они не простые. Это не рассказ, это обрывок.

Виктор потёр лоб. Зажмурился.

— Есть стаи, которые не подчиняются территориальной иерархии. Не признают альф, не держат границ. Старые линии — дикие, без оседлости. Обычно они держатся глубоко в лесах, к людям не выходят. Это касается и волков, и оборотней.

— Но эти выходят.

— Эти выходят.

Печь щёлкнула. Я поджала ноги под себя на лавке.

— И что это значит?

Виктор поднял на меня взгляд.

— Что что-то их выгнало. Или позвало, — он повернулся ко мне и взял обеими руками за лицо, пристально глядя в дрожащие глаза. — Алина, тут что-то происходит. Явно что-то нехорошее. И прежде чем ты пошлёшь меня куда подальше, я хочу попросить об одном.

Он сказал это ровно. Без страха, без тревоги. Будто умолял меня его выслушать.

Я отвернулась и посмотрела на огонь. За стенами хижины лес молчал.

— О чём?

Виктор встал, поставил кружку. Подошёл ко мне с другой стороны, со стороны пламени, — не спрашивая, просто подошёл — и взял за подбородок двумя пальцами. Поднял лицо к себе, вынуждая смотреть.

— Чтобы ни случилось, не делай поспешных выводов. Прошу.

— Хорошо, — отвечаю тихо, боясь спугнуть важность момента.

Виктор выдохнул — по его лицу скользнуло облегчение. Он поцеловал меня — медленно, без спешки, как будто у нас было всё время мира, и лес вокруг не молчал подозрительно, и завтра не нужно было никуда идти. Я почувствовала, как что-то внутри отпускает — не страх, не тревога, а та постоянная готовность к следующему удару, которая жила в грудной клетке с самого приезда.

Я потянула его за рубашку.

Мы оказались на нарах не сразу — сначала он долго держал меня за плечи, гладил ключицы, спускался ниже, не торопясь. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. Я запустила руку в его волосы — те самые, непричёсанные — и он тихо выдохнул, будто именно этого и ждал.

Печь потрескивала.

Рубашка упала на пол. Потом моя. Он смотрел на меня в свете огарка — долго, молча, с тем выражением, которое я видела у него редко и которое не умела назвать словами. Не желание, хотя и оно тоже. Что-то спокойнее. Что-то, от чего у меня перехватывало дыхание сильнее, чем от любого прикосновения.

— Иди сюда, — сказал он.

Я прижалась к нему.

Он целовал шею, плечо, ложбинку между грудями. Губы у него были горячими, почти жгли кожу. Я прижала его ближе — ладонями к лопаткам, чувствуя, как движутся мышцы под кожей. Он провёл языком по шее, и я дёрнулась, вцепилась пальцами в его плечо.

— Тихо, — сказал он, не отрываясь.

— Сам тихо, — огрызнулась я и сразу рассмеялась.

Он засмеялся в ответ — коротко, грудью — и это было лучше всего остального, потому что смеялся он редко и по-настоящему ещё реже.

Когда он сблизился со мной, я выгнулась и закусила губу. Виктор двигался медленно — намеренно медленно, я чувствовала это по тому, как он держал себя, как напряжены были его руки на моих бёдрах. Я потянула его глубже, он отозвался коротким выдохом у моего уха — и мы нашли ритм сами, без слов.

За окном лес молчал. Огарок плавился на полке. Нары скрипели тихо, почти в такт.

Когда я пришла, он удержал меня — обеими руками, крепко, не давая отвернуться. Смотрел в лицо. Это было невыносимо и хорошо одновременно.

Потом он лёг рядом и положил руку мне на живот.

Медальон на груди был тёплым.

— Пора спать, — сказал он.

— У нас планы на раннее утро? — пропела я с закрытыми глазами.

— Да. Я принял решение. Взглянем на те мёртвые участки при дневном свете. Там наверняка что-то кроется.

Там наверняка что-то кроется.

Неужели он услышал меня и решил докопаться до сути?

Я расплылась в блаженной улыбке. Виктор начал меняться — прорастать светом сквозь трещины прежней тьмы. Это не могло не радовать, ведь я любила его каждой клеткой, каждым вздохом.

Ночь мерно текла за окном, как тёмная река. Я долго ещё вглядывалась в потолок, вслушивалась в его дыхание — ровное, глубокое, живое. За окном безмолвствовала тьма. Быть может, ветер качнул ветку. Быть может, зверь скользнул мимо. Быть может, ничего.

Я накрыла его руку своей.

Медальон пульсировал — медленно, почти беззвучно, словно второе сердце, запертое у меня под кожей.

Я закрыла глаза.