Заноза для Альфы

Глава 13

Виктор ушёл договариваться насчёт охотничьего домика. Вернётся через час — значит, у меня есть время.

Я устроилась в кресле у окна с книгой Милы. Страницы пахли воском и чем-то сухим, травяным, будто их перекладывали полынью. Листала не торопясь — и вдруг замерла: с пожелтевшей бумаги на меня смотрел рисунок амулета. Точь-в-точь мой медальон — волк в тонком кольце, те же штрихи, тот же наклон головы.

Амулет потеплел под пальцами. Я перелистнула.

«Волчьи чары». Несколько страниц убористого текста с рисунками на полях — жесты, положение ладони, направление. Большая часть написанного не выдерживала никакой критики, но после всего, что я уже видела, спорить с бумагой было глупо.

Я попробовала.

Первые два раза — ничего. На третий я нашла внутри себя что-то тёплое, почти живое, сосредоточилась, взмахнула рукой точно по рисунку — и с пальцев сорвалась розовая молния. Ударила в стену и рассыпалась искрами.

Медальон пульсировал, как маленькое сердце.

В дверях стояла Радмила. Смотрела на меня круглыми глазами, потом развернулась и ушла, не сказав ни слова.

Я убрала книгу. Мне не хотелось пугать семью Мунов, и я решила продолжить свои уроки в саду.

На заднем дворе стояла глубокая, почти звенящая тишина — будто сам воздух замер, прислушиваясь. Я встала на мягкой траве, расставила ноги, собралась повторить упражнение — и вдруг заметила её.

Волчица стояла у самой кромки леса и смотрела на меня. Серая, некрупная — намного меньше настоящего оборотня. Её глаза поблёскивали в вечернем сумраке: спокойно, без угрозы, почти с любопытством. В этом взгляде было что-то удивительно человеческое — словно она понимала больше, чем положено дикому зверю.

— Нам пора, — голос Виктора прозвучал неожиданно близко, прямо за спиной.

Его появление, казалось, должно было спугнуть дикого зверя, но волчица лишь коротко гавкнула — не испуганно, а будто прощаясь, — и растворилась в тени между деревьями, став частью сумрака.

Перевоплощение далось мне на удивление легко. Поначалу я боялась, что всё повторится, как прошлой ночью: резкий, неукротимый порыв, рвущаяся ткань, внезапный рывок через весь сад. Но сейчас всё было иначе. Трансформация прошла быстро, безболезненно, и вот я уже уверенно стояла на лапах, чувствуя, как по телу прокатывается новая, звериная сила. Наверное, я и правда этого хотела — позволить внутренней волчице выйти наружу.

Скорость была не слишком большой — я ещё не привыкла к новому телу. Рядом легко бежал Виктор. В волчьем облике он казался совсем другим — не тем напряжённым человеком с вечно помятой манжетой, а чем-то цельным, отточенным, словно каждая линия его тела была создана для бега и охоты. Его шерсть отливала глубокой чернотой, и лишь на загривке светлела полоса — там, где в человеческом облике волосы выгорели на солнце. Такого зверя хотелось не просто запомнить — запечатлеть на холсте, чтобы эта хищная грация осталась навсегда.

Мы бежали бок о бок: он — чёрный, я — белая. Инь и ян, два полюса, которые каким-то чудом научились двигаться в одном ритме.

Моя внутренняя волчица неслась вперёд, переполненная восторгом. Сухая земля сменялась густой травой под лапами, хрустели ветки, с треском лопались старые шишки. Острый, пьянящий запах тянул вперёд, не давал сбиться с пути. Это была не совсем я — скорее что-то первородное, звериное, умевшее жить без раздумий, полагаясь лишь на инстинкты. Мышцы работали в едином ритме, адреналин горячей волной разливался по венам, а азарт сжимал челюсти, заставляя сердце биться чаще.

Вдруг Виктор прижал уши и резко замер у поваленного дерева.

Зверёк.

Мышка или кролик, если повезёт.

Я тут же напряглась, готовая к прыжку: обнажила зубы, низко зарычала и взвыла.

Тишина. Лишь ветер гоняет листья.

— Пошли, там ничего нет, — спокойно сказал Виктор и двинулся дальше.

— Как нет? — протянула я, всё ещё чувствуя, как вибрирует каждая мышца, готовая к действию.

С охотой нам не везло. Мы бегали больше часа, прочёсывая лес, который отвечал нам лишь тишиной. В разных уголках попадались странные мёртвые участки: земля там растрескалась, будто изнутри её что-то рвало, почва исчезла, оставив лишь сухую корку. Мох стал серым и плоским, словно выцветшим от времени, а кустарники высохли до стеклянного хруста — казалось, тронь ветку, и она рассыплется в пыль.

Я подошла к одному из таких пятен и наклонилась, вдыхая странный, неживой запах. Земля пахла не гнилью и не сыростью, а пылью и минералом — холодной, безжизненной пустотой. Здесь, в самом сердце леса, эти островки пустоты выглядели как шрамы, оставленные чем-то куда более страшным.

Деревья стояли крупные, старые, но что-то в них было не так — слишком прямые, слишком тихие. Птиц я почти не слышала. Цветы изредка росли только на колючках.

— Что случилось? — Виктор запрыгнул на поваленный ствол. На земле растянулась длинная тень от его силуэта. Он горделиво потянулся и зевнул — кора под когтями хрустнула.

Я мордой показала на ветку с жухлыми цветами.

— Очень похоже на засуху. Вот только она не везде.

— Это другое. Какая-то проблема с подземными водами. Должно само пройти, — ответил Виктор.

— Сколько раз гуляла по Софийской набережной, ни разу не видела проблем с рекой. Везде причалы, регулярно ходят теплоходы и электросуда. Вы пробовали разобраться?

Виктор фыркнул.

— Нет, конечно. Как и люди, мы не видим смысла бить тревогу раньше времени.

Я посмотрела на безжизненные участки ещё раз и запомнила отчётливые круги. Виктор вырвал меня из тяжёлых мыслей.

— Вроде это как-то связано с подземной рекой Неглинкой, — припомнил Виктор и повёл ушами. — Ладно. Для первого раза ты охотилась неплохо. Нам пора.

Его слова обрадовали. И не только потому, что мне хотелось есть. Нет. Просто я не была уверена, что вообще смогу убить зверька. Поиграть — может быть. Но убить — нет.

В лесной глубинке, за старым полем среди хмурых сосен, нас ждала скандинавская хижина с большим панорамным окном. Со слов сводной сестры Виктора — Радмилы, она располагалась недалеко от путей в мой мир. Я отвела взгляд. Но само собой очень хотелось посмотреть на ближайшее Подмосковье. Вспоминая слова Милы, это было несложно — как простая прогулка.

Виктор сидел за столом с кружкой. Смотрел на огонь в печи сквозь приоткрытую дверцу. Пламя отражалось в его глазах — рыжее, мелкое, беспокойное.