Заноза для Альфы

— В особняке, — проговорила я не как вопрос, а как утверждение, медленно, будто пробуя слово на вкус. Оно легло в тишину тяжёлым, окончательным камнем, и я поняла: теперь всё будет иначе.

— Наверное. Я там не была. Он никого туда не водит. Ты же живёшь там с ним?

— Да, — сказала я.

И вспомнила коридор на втором этаже. Дверь в конце — тёмное дерево, старая ручка, ни щели света снизу. Слова Милы: «Зайдёшь, уйдёшь. Навсегда».

Радмила кивнула — как будто этого было достаточно — и пошла в сторону сада. Не прощаясь, без лишних слов. Льняная рубашка мелькнула между яблонями и пропала.

Я ещё долго сидела на скамейке.

Мысли шли медленно, почти нехотя. Закрытая комната. Отец, убитый в том самом доме. Виктор, который живёт там уже сколько лет — и ни разу не сказал. Белла, которая умеет помнить обиды. Весемир, который взвешивает людей с первого взгляда и раскладывает по полкам.

Я могла думать обо всём этом. Могла выстраивать версии, складывать детали, искать в них логику. Голова умела это — быстро, аккуратно, почти без усилий.

Но я не думала ни об убийце, ни о комнате, ни о Белле.

Я думала о доме.

Не об этом — фамильном, деревянном, с гравием под ногами и овцами за забором. И не об особняке в изнанке, где за закрытой дверью стояло что-то, к чему Виктор так и не подошёл.

Я думала о своём. О том, которого у меня не было — или был, но давно, и я уже не была уверена, помню я его или придумала. Кухня с окном на восток. Тишина гостиной с диванами цвета слоновой кости. Отец, который уходил рано и возвращался поздно, и мать, которая всегда была рядом.

Я не скучала по нему. Просто однажды обнаружила, что не скучаю, и не поняла, когда это случилось. Изнанка постепенно становилась моим домом.

Яблоня роняла листья. Один лёг мне на колено — жёлтый, сухой по краю, с коричневым пятном у черешка.

Я смотрела на него и думала: вот странно. Столько всего произошло за последние недели — убийства, стая, Белла, дверь, которая заперта, мужчина, которого я не понимаю и от которого не ухожу. А я сижу и думаю о доме.

Наверное, это что-то означает.

Я не знала что.

Крик я услышала раньше, чем успела додумать.

Резкий, высокий — не человеческий. Животный. Из-за дома, оттуда, где за невысоким забором виднелась крыша загона.

Я встала и побежала.

За углом дорожка шла под уклон — гравий, потом утоптанная земля, потом доски настила. Загон был небольшим, огороженным жердями. Овцы жались в дальний угол — несколько штук, живые. Но у ворот лежали две.

Я остановилась у жердей.

Кровь на досках. Кровь на земле — тёмная, уже впитавшаяся, и свежая поверх, блестящая. Туша разодрана сбоку — глубоко, одним движением. Следы вокруг: четыре пальца, широкая подушечка, длинные когти.

— Твою мать, — раздалось неподалёку.

Радмила стояла в двух шагах от меня — я не слышала, как подошла. Она смотрела на загон, и лицо у неё было не испуганным, а злым. Именно злым — той усталой, тяжёлой злостью, которая копится не один день.

— Опять, — выдохнула она.

— Это не первый раз?

— Третий за месяц, — она перешагнула нижнюю жердь, присела у следа, провела пальцем рядом — не касаясь, просто обозначив. — Всегда так.

Я смотрела на след. Крупный. Очень крупный.

На меня накатил страх. Я побежала в дом.

Виктор выслушал меня в коридоре — стоя, держа в руке стакан воды. На лице не было ни тени сочувствия, ни малейшего интереса к тому, что я рассказывала.

— Волки, — коротко бросил он.

— Такие следы?

— Крупные особи. Бывает, — он сделал глоток. — Не беспокойся. Для тебя они не опасны — ты уже не человек в том смысле, в каком это важно для зверя. Учуют своих и уйдут.

— Они же не ушли. Радмила сказала это не первый раз. Они возвращаются…

— Возвращаются к овцам, — Виктор натянуто улыбнулся и поцеловал меня в лоб. Почему-то это мне показалось обидным. — Не к тебе.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Я разозлилась.

Виктор поставил стакан на стол, и в нём словно что-то заиграло. Лёгкое. Почти мальчишеское.

— В лесу есть охотничий домик, — обнимая меня за талию, сказал он. — Километра три отсюда. Переночуем там? Я тебя спасу.

Я посмотрела на него, как на старую газонокосилку.

— Втроём с убийцей и волками? — буркнула я.

— Вдвоём, — коротко поправил он. — И это не простые волки, Алина.

Я хотела спросить, что именно за волки. Не спросила — потому что в его голосе было что-то таинственное и явно с шуткой.

— Как мы доберёмся? — спросила я, успокаиваясь. — Три километра лесом, уже вечереет.

Он притянул меня ближе, и его дыхание обожгло кожу.

— Трансформируемся, — с жаром сказал он. — Быстро и весело. Обещаю.

— С тобой мне ещё не было весело, Виктор Мун. Есть подозрения, что ты не справишься.

Виктор наигранно обиделся.

— Я альфа. Я могу всё.

Я смотрела на него — на сбившуюся манжету, на волосы, которые он так и не причесал, на эту улыбку, которая делала его другим человеком или, может, наконец собой. И рассмеялась.

— Ну да. Альфа может всё, — я поправила его растрепавшиеся волосы. — Может, ты меня и охотиться научишь, — пошутила я. Не спросила.

— Научу, — Виктор развернулся к двери. — Собери только то, что нужно. Выходим через час.

Он ушёл в дом. Я осталась на крыльце и смотрела, как за лесом гаснет последний свет. Где-то далеко, в глубине деревьев, хрустнула ветка — один раз, чётко, как выстрел.

Я не испугалась.

Это само по себе было странно.