Заноза для Альфы

Глава 12

Виктор разбудил меня до рассвета.

Он не позвал — просто открыл дверь в спальню. Полоса коридорного света легла поперёк подушки, дотянулась до стены — и я уже не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок, пока он молча ходил у шкафа, доставал что-то, укладывал в сумку. Звуки были привычные — замок молнии, шорох ткани, — но я не двигалась.

Одет он был непривычно просто. Тёмно-красная рубашка в клетку, небрежно заправленная в потёртые джинсы — не те, в которых он ходил по городу, а старые, со светлыми потёртостями на коленях. Запонок не было. Галстука не было. Я смотрела на него с подушки и думала, что вот так, в этой рубашке, с непричёсанными с вечера волосами, он неожиданно похож на кого-то из тех фильмов — где в лесу, где осень, где обязательно старая лесопилка и телега у крыльца. Не хватало только топора — и это будет оборотень из «Влюблённых под луной».

Виктор обернулся — и отвёл взгляд. Только на секунду, почти незаметно, но я успела поймать это движение: как он посмотрел куда-то мимо меня, в сторону, и что-то в его лице сдвинулось. Не много. Чуть-чуть.

Я никогда не видела его таким.

Нет — неправильно. Я видела его в ярости: тихой, сухой, когда слова становились короче и точнее, как удары. Видела его в контроле — в том особом состоянии, когда он умел занять собой всё пространство комнаты, не двигаясь с места. Видела в той плотной тишине, которую он строил вокруг себя методично, словно возводил стену — слой за слоем, без объяснений. Но вот так: со сбившейся манжетой, которую он не потрудился поправить, с волосами, где пробор разъехался и несколько прядей легли не туда, — вот этого я не видела. Не знала, что это вообще возможно.

Он повернулся к шкафу, взял сумку за ручку.

— Оденься попроще, — бросил он, не повернув головы. — Отец не жалует аристократических замашек.

Я оделась просто. Футболка — хлопковая, без рисунка, та, что я обычно надевала дома, — и джинсы. Собрала волосы. Посмотрела на себя в зеркало у двери, поправила ворот. Виктор окинул меня взглядом, когда я вышла в коридор. Кивнул — так, будто это и вправду было важно.

Ехали мы больше двух часов. Сначала трасса: ровная, пустая, одинаковая. Потом грунтовка, потом — не дорога, а две колеи в высокой траве, едва видные. Берёзы над машиной смыкались кронами, и солнце сквозь них почти не пробивалось. Виктор держал руль крепко и не говорил ни слова, но в этом молчании не было безразличия — скорее какая-то внутренняя сосредоточенность, будто он следил не за поворотами, а за чем-то, что происходило в нём самом. Я смотрела в окно, и по спине время от времени пробегал лёгкий холодок. Где-то на середине пути я всё-таки провалилась в дремоту, а когда очнулась — лес вокруг был уже другим: темнее, плотнее, ели стояли вплотную друг к другу и не пропускали утренний свет. Казалось, здесь никогда не бывает по-настоящему светло.

И вдруг деревья резко расступились.

В просвете стоял дом — большой, двухэтажный, с крытой верандой и брёвнами, почерневшими от дождей и лет так, что они почти сливались с мокрой землёй. Под свесом крыши тихо сохла связка трав, источая едва уловимый пряный аромат, в котором смешались запахи полыни, чабреца и чего-то ещё, неуловимо родного и в то же время чужого. У забора, колесо к колесу, выстроились несколько машин. На крыльце неподвижно стояли двое и смотрели прямо на нас — их взгляды были такими пристальными, что у меня на миг перехватило дыхание, а сердце забилось чуть быстрее, чем нужно.

Я торопливо поправила волосы, словно этот простой жест мог придать уверенности. И натянула улыбку — ту самую, «правильную», которую никто никогда не просил, но которая давно стала моей невидимой бронёй в этом новом, чужом мире.

К нам неспешно вышел пожилой мужчина.

Его звали Весемир Мун.

Приёмный отец. Бывший вожак Москвы. Я кое-что знала о нём заранее — из случайно оброненных фраз, из намёков, из разговоров, которые велись как будто мимо меня, — но одно дело собирать чужие слова по крупицам, и совсем другое — стоять напротив и ощущать, как что-то в воздухе уплотняется, как будто и дом, и лес по обе стороны затаились, ожидая, что сейчас произойдёт.

Он был высоким, сухопарым, с совершенно белыми волосами, зачёсанными назад. Возраст угадывался только по рукам — крупным, узловатым, с венами, проступавшими у запястий, словно годы оставили на них свои пометки. Лицо оставалось ровным и спокойным, без малейшей игры. Он смотрел на меня так, словно я была чем-то новым, необычным, будто пытался прочесть во мне то, о чём не говорили слова, — и в этом взгляде было не любопытство, а что-то глубже, почти отеческое, хотя мы были чужими друг другу.

— Алина, — сказал он наконец, не торопясь, будто взвешивал каждый слог, давая имени время осесть, обрести вес. — Я многое о тебе слышал. Как ты? Трансформация уже прошла?

— Всё хорошо, — сказала я, но голос споткнулся сразу, на первом же слове, и дрожь, которую я прятала, стала слышна.

О последних днях говорить не хотелось — а особенно о самой трансформации. Тот день сам по себе встал перед глазами: тварь-переросток, утащившая Августина, стеклянные глаза Милы, которую так быстро лишили жизни. По спине снова прошёл холод. Что-то сдавило грудь, и я на мгновение зажмурилась, пытаясь отогнать этот кошмар.

— Расскажешь позже, — сказал он без улыбки, но в его голосе не было осуждения — скорее тихая готовность выслушать, когда придёт время. — Устала с дороги?

Виктор держался рядом — молчаливый, закрытый, будто выстроил вокруг себя невидимую стену. В разговор не полез. Я и не рассчитывала: каждый занимал своё место, и его место было — рядом с семьёй.

Весемир мягко взял меня под локоть — жест вежливый, почти старомодный, от которого на секунду стало спокойнее. Он отвёл меня чуть в сторону, пока остальные занимались машиной и сумками.

— Я очень рад, что вы вместе. Вся семья рада и готова поддержать. Но есть кое-что, — его пронзительные, почти звериные глаза не отрывались от моих, и в них читалась тяжесть, которую он носил давно и привычно. — Совет старейшин принял решение ещё два года назад. Моё мнение не учитывалось — я был единственным, кто голосовал против, — голос его стал тише, словно ему было неприятно произносить эти слова. — Виктору назначили пару. Белла. Чистокровная, из достойной семьи, южный клан.