Страница 31 из 78
Глава 11
Когда мы вышли в зал, всё уже было известно.
Разговоры оборвались в нескольких точках одновременно — так гаснут лампочки на одной линии, когда где-то замыкает цепь. Кто-то у бара опустил бокал на стойку — стекло встретило дерево коротким, слишком звонким стуком. Кто-то убрал руку с плеча собеседника. Информация струилась по залу не словами, а тем древним способом, которым оборотни передают главное: запахом, микродвижением, тяжёлым изменением в самом воздухе.
Балкон. Горло. Полукровка.
Виктор шёл впереди меня на полшага — не оборачивался, но я кожей чувствовала, как он сканирует каждый угол, каждое лицо, каждое дыхание. Белла стояла в дальнем конце зала и говорила с кем-то вполголоса — быстро, наклонившись почти вплотную. Когда наши взгляды встретились, она не отвела глаз. Лишь чуть улыбнулась — уголком рта, едва заметно, — и отвернулась.
Мне это не понравилось.
У чёрного входа клубился дым. Вольфганг стоял в кругу мужчин, сжимал сигару двумя пальцами и говорил вполголоса, цедя слова сквозь зубы. На вид ему было лет пятьдесят — значительно старше Виктора, виски тронула седина, а в глазах застыла та трезвая звериная жёсткость, которая людям незнакома. Тёмно-синий костюм, запонки в виде волчьих голов. За спиной — четверо охранников, плечом к плечу. Вход был перекрыт.
Я почувствовала, как изменился шаг Виктора — чуть тяжелее, чуть медленнее. Целенаправленнее.
Он вёл меня прямо туда.
Зал тем временем менялся — медленно и неостановимо, как небо перед грозой. Я услышала первой: низкий звук, почти инфразвук, который давит на грудь изнутри. Потом увидела: у колонны справа стоял молодой оборотень в смятом пиджаке. Он стоял неправильно — слишком широко расставив ноги, плечи ходили ходуном. Ткань на спине лопнула по шву.
Злоба. Кто-то не справился.
А потом — другой звук. Совсем другой.
Я обернулась.
Августин стоял посреди зала и выл. Не трансформировался — ещё нет, — но был на грани: пальцы удлинились, суставы побелели, лицо перекосило от усилия. Он запрокинул голову и выл в потолок — тихо, почти беззвучно, как воют от горя, когда кричать уже нечем.
Виктор не остановился.
Я остановилась.
— Иди, — бросил он, не обернувшись.
— Подожди.
Я подошла к Августину. Люди вокруг отступили — не из страха, а из того такта, который бывает у существ, понимающих: чужое горе требует пространства. Я встала рядом и положила руку ему на плечо.
Он не оттолкнул.
Через несколько секунд пальцы вернулись к норме. Плечи опустились. Он медленно опустил голову и взглянул на меня — глаза красные, мокрые, совершенно человеческие.
— Мила, — выдохнул он. Просто имя. Больше ничего.
— Знаю, — ответила я.
Он не плакал в голос — просто стоял и дышал, и слёзы текли сами, без усилий, как идёт дождь. Я не убирала руку. Не говорила ничего умного. Иногда это единственное, что можно сделать.
— Мы были знакомы восемь лет, — проговорил он наконец. — Она первая объяснила мне, что значит быть полукровкой. Что это не недостаток. Что это просто — другое.
— Она была права, — тихо сказала я, гладя его по голове.
Августин кивнул. Вытер лицо рукавом пиджака — жест совсем не вечерний, совсем живой.
— Мне нужно домой, — сказал он. — Я живу здесь недалеко. Не могу оставаться.
— Виктор над этим работает, — ответила я. — Подожди немного.
Виктор к тому моменту уже стоял перед Вольфгангом. Я услышала их раньше, чем подошла — голоса звучали тихо, но в этой тишине было больше напряжения, чем в любом крике.
— Ты не имеешь права удерживать оборотней, — говорил Виктор. Ровно, почти скучно, как говорят о вещах, очевидных для всех.
— Пока не приедут старейшины — никто не уходит, — сухо осадил Вольфганг. — Убийца мог остаться в здании.
— Или мог уйти двадцать минут назад, — Виктор взял у кого-то из стоящих бокал, посмотрел сквозь него на свет и поставил обратно. — Твой план — собрать всех в одном зале и ждать. Ждать кого? Мой отец живёт дальше всех из старейшин. Он приедет не раньше завтрашнего утра. Ты предлагаешь людям ночевать здесь?
— Я предлагаю не выпускать убийцу, — Вольфганг скрестил руки.
— Ты предлагаешь держать в закрытом помещении три десятка оборотней, часть из которых уже на грани срыва от горя и ярости, — Виктор чуть наклонил голову. — Посмотри на зал, Вольфганг. Ты видишь, что происходит?
Вольфганг посмотрел. Я тоже.
Зал действительно менялся — медленно, но необратимо, как погода перед грозой. Слишком много оборотней, слишком много эмоций в замкнутом пространстве. Кто-то у бара говорил слишком громко. Кто-то у стены стоял слишком тихо. Запах стал другим — тяжелее, острее.
Обстановка накалялась.
Вольфганг это видел. Я поняла по тому, как он сжал сигару.
— Ты умеешь находить правильные слова, Мун, — сказал он наконец. — Это не значит, что ты прав.
— Это значит, что я прав, а ты не можешь принять другое решение, потому что боишься ошибиться, — Виктор произнёс это без злобы, почти мягко. Что было хуже любой агрессии. — Разница небольшая, но она есть.
Вольфганг шагнул вперёд.
— Ты умеешь находить слова, — повторил он, и в голосе зазвенело другое. Грозное. — Особенно когда нужно объяснить, почему ты сам выходил на балкон незадолго до того, как там нашли тело. Не подозрительно ли?
Виктор не дрогнул. Совсем. Уголок его губ дёрнулся.
— Осторожнее, — сказал он тихо.
— Белла озвучила нам своё алиби. Остался только ты, — Вольфганг говорил громче, чем нужно, и несколько оборотней уже слушали. — А у тебя, Мун, алиби нет.
Я краем глаза поймала Беллу.
Она стояла в стороне и смотрела на Вольфганга. Спокойная. Закрытая. Совершенно сухая.
Месть удалась.
Я поняла это в ту же секунду — и шагнула между Виктором и Вольфгангом.
— Хватит, — сказала я.
Оба посмотрели на меня. Вольфганг — с лёгким удивлением. Виктор — с уже привычным смирением.
— Послушайте Августина, — обернулась я.
Августин стоял в нескольких шагах. Он уже не плакал — вытер лицо, застегнул пиджак, выпрямился. Выглядел скверно, но держался.
— Полукровкам лучше разойтись, — произнёс он негромко, но в зале его услышали. — Спрятаться. Погоревать о Миле дома, не толпой. Сидеть здесь вместе — значит оставаться мишенями в одной клетке.
Зал замолчал.
Потом кто-то сказал:
— Он прав.
Потом ещё кто-то.