Заноза для Альфы

Глава 10

Утро началось с кофе и Милы.

Я сидела на подоконнике в халате, обхватив кружку двумя ладонями, будто пыталась удержать не только тепло, но и саму себя. Мила устроилась напротив — поджала ноги, завернулась в плед до самого подбородка, и в этом коконе казалась одновременно уязвимой и неприступной. Снаружи изнанка жила своим смутным, непроницаемым утром: серое небо застыло, не двигаясь, свет падал ниоткуда — и всё равно было светло. Так бывает в пасмурный день, когда солнца не видно, но оно где-то есть, и ты знаешь это не глазами, а кожей.

— Мила, — начала я осторожно, пробуя слово на вкус, — ты давно здесь, у Виктора?

— Три года, — ответила она, не задумываясь. — Или четыре. Сложно считать, когда постоянно занят.

— А ты хоть иногда возвращаешься? Домой, в наш мир? Ты как-никак наполовину человек.

Мила чуть прищурилась — тонкая трещина на ровном лице.

— Зачем тебе?

— Интересно, — я пожала плечом, сделала глоток кофе, позволяя горечи осесть на языке. — Мне здесь нравится, но я никогда не смогу оставить родной дом. Моя душа всегда будет тянуться туда — к прежнему образу жизни, к привычным запахам, к тому свету, что падает иначе.

Пауза длилась секунду. Потом Мила заговорила — легко, почти охотно, и это было странно. Словно её давно никто ни о чём не спрашивал, и теперь она спешила выговориться, боясь, что вопрос отзовут. Я слушала внимательно, впитывая каждую деталь: граница тоньше всего в точках, где два пространства прилегают друг к другу вплотную, — старые подземные переходы, некоторые дворы, проходные арки. Переход лучше делать в сумерках, когда граница на несколько минут становится почти прозрачной, как затянувшаяся паутина.

Я кивала. Запоминала. Укладывала слова в память, как драгоценные камни.

— Ты часто ходишь? — спросила я.

— Иногда, — Мила зевнула и потянулась, плед скользнул с плеча. — Сегодня, кстати, никуда до вечера. Мун зовёт меня на встречу клана. Буду вас сопровождать. Так что можешь на меня рассчитывать.

Я опустила кружку, пальцы на миг задержались на горячем фарфоре.

— Ты идёшь с нами?

— А ты против? — она улыбнулась. Улыбка была хорошей, открытой — без второго дна, без игры, без той оборотнической хитрости, что прячется в углах губ. — Не переживай, мешаться не буду. Просто поброжу, пообщаюсь. — Мила замялась, и тень пробежала по её лицу. — Оденусь нейтрально, чтобы не привлекать внимание. Тёмное, закрытое. Я вообще не люблю, когда на меня смотрят.

— Хорошо, — сказала я.

Снова взяла кружку. За окном ничего не изменилось — то же серое небо, тот же свет, тот же воздух, застывший между мирами.

Я не знала тогда, что это последний нормальный разговор, который у нас будет. Что в вестибюле вечером мы разминёмся в первые же минуты — толпа, лифты, металлические двери, клацающие, как челюсти, — и я обернусь, а Милы уже не будет. Что я решу, что найду её позже.

Не найду.

Монолит стоял в самом центре изнанки — стеклянная игла в шестьдесят восемь этажей, упиравшаяся в неподвижное серое небо и, казалось, прошивавшая его насквозь. Снаружи обычная высотка: тёмное стекло, металлические рёбра фасада, парковка внизу, где машины казались игрушечными. Изнутри — другой мир, и он ударил меня в лицо, едва я переступила порог.

Меня оглушили софиты.

Зал был огромным — чёрным, стеклянным, асимметричным, как кристалл, выросший из земли. Металл и зеркала дробили свет на сотни осколков, и каждый осколок жил своей жизнью. Под ногами прозрачные плиты, и под ними — живой аквариум: цветные рыбки скользили в глубине, и казалось, что пол дышит, медленно и тяжело. На стенах картины — охота, животные, волки в полный рост, с глазами, горящими из масла. Неоновые вывески над приватными комнатами горели приглушённо, почти интимно, обещая тайны, которые лучше не знать.

Музыка была правильной: её почти не было слышно, но она держала пространство, как невидимый каркас.

Виктор шёл рядом. Один шаг в сторону — и уже непонятно, вместе мы или нет, одно целое или две случайные тени. Он поздоровался с кем-то у входа, сказал несколько слов — сухих, деловых, — снова двинулся вперёд. Я шла за ним и чувствовала, как зал разворачивается ко мне, как сцена поворачивается к актрисе, вышедшей на свет.

Сначала — мужчины. Не все сразу, постепенно: взгляд, поворот головы, остановившийся разговор. Я была в тёмно-винном платье с открытыми плечами, ткань струилась, как вино из опрокинутого бокала. Медальон лежал у ключиц — тёплый, неудобно тёплый, пульсирующий в такт чему-то, что я не могла назвать. Женщины реагировали иначе: закрытые взгляды, сдвинутые головы, слова вполголоса, острые, как бритва.

Виктор держался официально. Представлял меня ровно, без лишнего, каждое слово отмеряно, как на весах:

— Моя жена, Алина. Обращённая, белый оборотень.

Клан ответил аплодисментами — неожиданными, плотными, как первый удар грома. Я улыбнулась и почувствовала, что улыбка вышла правильной — ни слишком широкой, ни слишком робкой.

В душе порхали бабочки. Тревожные, прекрасные, с крыльями, обведёнными огнём.

Я была в ином свете — буквально и фигурально. Рядом шикарный мужчина, достойный шикарной женщины, и я ощущала себя на высоте. Вела себя достойно: скептически относилась к случайным знакомствам, зато радовалась встрече с теми, кто чего-то стоил. Соблюдала этикет, не забывала про супруга — то и дело бросала в его сторону взгляд, касалась рукава, улыбалась чуть теплее, чем остальным.

Но взгляд Виктора я чувствовала кожей.

Каждые несколько минут он возвращался к моей шее — туда, где медальон касался кожи. Не к лицу, не к рукам. К шее. К той тонкой, открытой линии, где пульс бьётся ближе всего к поверхности. Я ловила этот взгляд один раз, второй, третий. Он каждый раз отводил глаза первым, но ненадолго — как будто не мог удержаться, как будто его тянуло туда сильнее, чем волю.

Я решила пока не думать об этом. Решила отложить это знание на потом, как письмо, которое страшно вскрыть.

Час спустя я стояла у высокого столика с бокалом тёмного вина и слушала двух мужчин, которые разговаривали за моей спиной. Они явно не знали, что я слышу. Или забыли, что оборотни слышат лучше людей.

— …третий за полгода. Или четвёртый?

— Пятый. Если считать.

— Всегда полукровки. Всегда одинаково.

— Думают, прекратилось. А он просто притих.

— До следующего раза.